Category: производство

Category was added automatically. Read all entries about "производство".

(no subject)

Говорили, что старший брат Берковича даже больше похож на медведя, чем Яшка, который тоже служил в десанте, и не просто в десанте, а в полковой разведроте и убеждали, что там учат пальцем высаживать дверь. Я не верил.
Яшку часто забирали на сборы и после окончания повышали в звании. Он возвращался из "партизан" поджарый, изголодавшийся, похотливо сверкал серым глазами на учетчиц, контролерш и бухгалтерш, которые специально, словно невзначай, пробегали мимо его рабочего места.
Осенью в цех зачастила новая сотрудница дизайнерского отдела. Женщина эффектная, на высоких каблуках, с короткой стрижкой и широким серебряным браслетом на запястье. Она приходила с бумагами и они долго обсуждали чертежи, расстелив их на верстаке.
Он утверждал, что имеют место исключительно рабочие отношения. Запускалась новая сумочка, застежка была сложной, конструкторы наделали ошибок, исправляли их в рабочем порядке. Дизайнерша переживала, много курила, нервничала, задерживалась на работе. К концу квартала Яшка тоже стал оставаться на вторую смену. Случайно видел, как вечером она стояла через две остановки от завода. Из подошедшего троллейбуса вышел Беркович и они пошли в глубь дворов о чем-то разговаривая.
А потом пришел новый главный энергетик, который увидев дизайнершу принялся ее домогаться. Действовал нахрапом, очень агрессивно. Она отбивалась, но он не давал проходу и даже распускал руки.
Один раз заявился в дизайнерское бюро во время обеда и попытался завалить ее прямо на столе.
Она прибежала в цех красная, растрепанная. Яшка отложил в сторону напильник, вытер ладони о халат и пошел в энергокорпус. Я побежал следом, еще не определившись, что надо делать. Была бы драка, а свой синяк я найду.
Секретарша строго сказала, что у Валентина Игоревича совещание и, выйдя из-за стола, стала трясти негодующей грудью загородив обитую коричневым дермантином дверь.
Яшка отмахнулся, как от назойливой мухи, и она улетела за диван.
В кабинете за длинным столом сидели заместители начальников производств по энергетике.
Кто-то докладывал, когда Беркович ворвался в кабинет.
- Вы что себе позволяет...- начал хозяин, но Яшка приложил палец к губам.
- Т-ссс!
За окном громко ругались матом грузчики, во втором корпусе стучали пресса, репродуктор на столбе хрипел: "Слесаря Берковича срочно вызывают к начальнику инструментального цеха!"
Яшка молча оглядел энергетика с ног до головы, тот сразу съежился и стал фиолетовым. Беркович повернулся к двери, собравшиеся облегченно выдохнули. Он оттопырил большой палец, я отпрыгнул в сторону, и надавил. Дерево застонало, дверь выгнулась, затрещала и слетела с петель. Яшка вышел в развороченный проем. Из-за дивана перепуганной морской свинкой выглядывала секретарша.
Скандал замяли, дизайнерше заткнули рот премией, энергетика перевели с повышением, Яшку призвали на очередные сборы, а я уволился.
Берковича встретил в Израиле. У него четверо детей, две девочки и два парня. Он пришел с младшей, про которую с гордостью сказал, что только дембельнулась с флота. Рыжая, с серыми глазами, крепко сбитая, в татуировках, собирается учиться на дизайнера. На левой руке у нее блестел широкий серебряный браслет, который мне показался знакомым.

Как Евгений Липкович работал на заводе

1983 год. Прямая, но неявная угроза.

Дежурный в Центральном РОВДе скривился, но так как нас было двое, никуда деться не мог и принял заявление. Митька Курский, дизайнер, подписался, как свидетель.
«Я вообще не пью, так как у меня больной желудок. Меня даже в армию не взяли. А этот, с позволения сказать, капитан, обругал меня пьяницей.»
Мы вышли на улицу, Митька опёрся о неработающий ларёк. Его мутило.
- Может пива? – спросил я.
Мне тоже было нехорошо после вчерашнего, но всё-таки лучше, чем Митьке.
- Нет, - ответил Митька.
- Ты меня вчера душил, - сказал я.
Митька поднял мутные глазам.
- Жена твоя меня чуть не убила….
Мы собрались распить в «Ромашке», принесли «андроповку», что-то успели разлить под столом. Администраторша увидела бутылку, которую я спрятал за портьеру, и вызвала ментов.
Патруль отвёз меня в РОВД. Я взбесился.
- Вы же видите, что я не пьян, - кричал я на дружинников, которые сидели на деревянной облупившейся лавочке у стенки и выступали в качестве свидетелей, - я же ваш, горизонтовский. Вы с какого цеха? – я ткнул в одного пальцем.
- С двадцать третьего, - он с удивлением захлопал рыжими ресницами.
- Ну, скажите им, - я махнул головой в сторону ментов, - что я не пьян.
Они закивали, но дали понять, что ничего сделать не могут. Развели руками. Мы – люди подневольные.
Менты составили протокол за распитие спиртных напитков в общественном месте.
- Чего вы подписываете? - продолжал я наезжать на дружинников, - вы же ничего не видели.
Дружинники всё равно подписали не глядя. Менты отдали протокол мне.
- Будешь подписывать? – спросил дежурный капитан
Я взял ручку. «Не распивал» и поставил подпись.

На улице меня ждал Митька.
- Что будем делать? – поинтересовался он.
- Пошли в магазин.
По дороге встретили Митешева. Он жил в частном покосившемся доме, с женой, близкой родственницей академика от литературы. Она была старше Вовки на пять лет, ярко красила губы, и у них всё шло наперкосяк. Митешев готовился защищать кандидатскую по математике.
- Давай ко мне, - предложил он, услышав мою историю, - а то опять залетите.
Мы устроились во дворе на поленьях, было страшно неудобно. Над нами росла кривая груша. Где-то визжали дети, жена Вовки демонстративно выбегала из дома, выливала что-то на заросшие сорняками грядки и скрывалась обратно за дверью. Он её провожал пустым взглядом и каждый раз говорил, чтобы не обращали внимания. Мы и не обращали. Сидели и пили. Это было как работа. Выбил, оглушил себя, вроде и мир перестал выглядеть совсем противно. Мы обсуждали «Степного волка» Германа Гессе. Потом я вспомнил, что в одной газете появилась подпись под статьёй « Мнение авторов может не совпадать с мнением редакции». Митька удивился и не поверил.
- Шахматы – это спорт или искусство? - неожиданно перебил нас молчавший до этого Митешев, и сам себе ответил:
- Шахматы – это национальный еврейский вид спорта.
Он упал с бревна, на котором сидел.
- Геморрой – это полная жопа зубов, и все болят, - сказал он, не собираясь вставать.
Дверь очередной раз открылась.
- Вова! - раздался требовательный голос его жены.
Митишев оглянулся.
- Всё. Через пять минут, чтоб духу их здесь не было больше, - услышали мы.
Вова повернулся к нам.
- Понимаете…. - его нижняя губа отвалилась, руки беспомощно повисли.
Мы не пошли в калитку, перелезли через забор. Темнело. Митьку развезло, он перестал стоять на ногах. Я втащил его в троллейбус. Пока ехали, он держался из последних сил, но уже перед домом совсем съехала крыша. В подъезде он принялся меня душить.
- Курский! – как только открылась дверь, его жена тут же заплакала, - Курский, ты же обещал, что больше никогда….
Она посмотрела на меня с ненавистью, а я ожидал благодарности. Митька упал в коридоре, я попытался его поднять. Жена оттолкнула.
- Иди отсюда! – продолжала плакать она, - Иди! Убью!
Я долго курил на лестничной клетке, смотрел на ночной город, у меня было плохое настроение….
Через две недели вызвали в первый отдел. За дверью, обитой черным дерматином, сидело двое. Заводской особист, невзрачный худой мужчина в тёмном костюме с узким галстуком поверх несвежей белой рубашки и потный подполковник милиции.
Я сходу принялся орать.
- Сволочи! Что себе возомнили. На вас и пожаловаться честному человеку нельзя. Гады вы!
- Успокойтесь, - попытался осадить меня особист. Они были ошарашены.
- Я же сказал, что не пью, - продолжал орать я, - меня из-за этого в армию не взяли. Гады вы!
Подполковник тут же спрятал моё заявление обратно в кожаную папку.
- Завтра придёшь на Добромысленский, - сказал он.
- Повестку давайте, - потребовал я.
- Придёшь, будет тебе повестка.
Особист принялся на телефоне набирать номер моего отдела.
Через час пришла мать. Она работала в инструментальном цеху. По заводской радиосети рассказывали о злостных нарушителях общественного порядка. Они позорят наш трудовой коллектив! Диктор перечислил фамилии тех, на кого пришли сообщения из милиции.
- Домой можешь не приходить! – мать сверкала глазами.
- Это еще почему? – поинтересовался я.
- Ты – выродок. У всех дети как дети….
Я промолчал. На доске объявлений уже вывесили приказ о переносе отпуска на зиму и лишении меня квартальной премии.
В Добромысленском переулке находилось городское управление внутренних дел. К кабинете на втором этаже стояло три пошарпанных светлых стола. За одним из них сидел вчерашний мент.
- Пришёл? - он достал из картонной папки бумагу. Это был рапорт капитана из РОВДа, - он говорит, что ты был пьян.
- Мало ли что он говорит, - как можно более уверенно сказал я, - Честному человеку и пожаловаться нельзя. Гады вы.
- Ты мне это прекрати. Прекрати, - подполковник затряс пачкой бумаг. Его лицо быстро покрылось потом, - Не то я эти бумаги знаешь, куда передам?
- Я буду на вас жаловаться. В министерство, - сказал я.
Подполковник обрадовался.
- Можешь. Имеешь право.
- А потом в прокуратуру. Гады вы.
Улыбка съехала с его лица. Он вытер пот платком, вытащил чистый лист и принялся писать.
- 26. 08.1983 в восемнадцать пятнадцать я отдыхал в кафе-баре «Ромашке» с товарищем. Правильно? Наряд милиции вывел меня с бара, где я находился. Правильно?
Я кивнул.
- Милиция считали, что я распивал принёсенные спиртные напитки. Их распивал другой, которого я и не знаю. Меня перепутали по ошибке, потому что столики были рядом. Правильно?
Подполковник писал долго, вытирал пот, наконец, протянул исписанный лист. Мне понравилось, я подписал.
- Пошли, - он встал.
Мы долго пошли по коридорам, поднимались на этажи, спускались. Перешли в соседнее здание, в кабинете сидел генерал.
- Он сказал, что будет жаловаться, - доложил подполковник протягивая бумаги.
Генерал рассеяно смотрел в документы.
- Буду, - подтвердил я, - в прокуратуру.
Генерал поднял голову.
- Мы отзываем протокол, он отзывает своё заявление.
Он вздохнул и кивнул подполковнику. Я не возражал. Со стены на меня смотрел Юрий Владимирович Андропов. Я ему подмигнул. Подполковник встал, разговор был окончен. Сделка состоялась.

Перед заводским особистом стоял граненый стакан с водой. Он пил маленькими глотками. У него страшно сушило во рту.
- Чего ты хочешь? Они же забрали протокол.
- А что по радио меня оклеветали - так это как?
Особист наполнил стакан из графина и посмотрел через него.
- Мои друзья слышали, - добавил я.
Он поморщился.
- Скажи своим друзьям, что этого не было.
Особист наполнил третий стакан. Я обложил его матом с ног до головы и ушёл.

- Алло, это заводской радиоузел?
- Да.
Я изложил свои претензии. На другом конце провода напряженно замолчали.
- Что сейчас будем делать?
- Не знаю, - сказал голос в трубке.
- Как говорить гадости, так вы знаете. А теперь не знаете.
- Это не мы, - сказал голос в трубке.
- А кто? - я упивался своей властью.
- Нам данные первый отдел даёт…. - принялся оправдываться голос.
- Идите в инструментальный цех и извиняйтесь перед моей матерью. Я на вас в суд подам.
В трубке крякнули и пообещали завтра.

Начальник цеха был лысый сутулый мужик, авторитетом не пользовался, так как был варяг (прислали из инструментального) и, когда стоял, держал руки на яйцах, как Гитлер. Его звали Свирид.
Он чувствовал, что не на своём месте, но не сдавался и руководил из последних сил. Он сидел с закрытыми глазами прислушиваясь к тиканью своего организма.
Я вежливо заглянул в кабинет. Свирид с трудом разлепил веки, молча указал на стул.
- Вот значит, - начал я, - приказ ваш по какому праву издан?
Свирид опять закрыл глаза.
- Кхм…, - кашлянул я.
Свирид необыкновенным усилием приоткрыл один глаз и мученически посмотрел.
- Какой приказ? Что ты хочешь? – спросил он с трудом.
- Приказ номер, - я назвал номер, - О перенесении отпуска и лишении квартальной премии.
Свирид опять закрыл глаза.
- На каком основании его издали?
Он с закрытыми глазами нащупал ящик стола, достал толстую тетрадь и бросил в меня. В тетради были записаны все входящие документы. Напротив соответствующей даты стояло: «Протокол из Центрального РОВД».
- Иди отсюда, - сказал Свирид.
- Может, предъявите протокол?
- Иди отсюда, - Свирид открыл глаза. Он посмотрел сквозь меня, сквозь стены, туда, где на столе, покрытом крахмальной скатертью, дымилось блюдо, полное белой рассыпчатой картошки присыпанной укропом, на соседней тарелке лежала жирная селёдка в кружках фиолетового лука по всему краю, а в запотевшей рюмке плескалась прозрачная лечебная жидкость. Было десять часов утра.
- Отозвали протокол, - сказал я, - Нету у вас никаких правов переносить отпуск на зиму.
- Иди отсюда, - повторил Свирид, - Иди….
В дверях я остановился. Начальник цеха подпёр лысую голову локтем, но как-то неудачно. Она постоянно соскакивала….

Премию мне выплатили в ближайшую зарплату. Она была маленькая, так что мы её с Митькой Курским пропили в «Ромашке» в тот же вечер….


любое совпадение фамилий считать случайностью. блядь, почему меня никто не комментит!

(no subject)

Отец мой был главным механиком завода. Не очень маленького. Должность конечно сучья – чуть что в два часа ночи за ним автобус гоняли. Литьевые машины итальянского происхождения требовали внимательного обхождения, а рабочий класс только к булыжнику приучен был с младых ногтей. Да и спать он хотел в третью смену, а машины мешали. Шумели, пыхтели, требовали масла и внимания. Вот отец мой и подгонял итальянский менталитет к агрессивной среде. Обязательно раз в неделю. А то и два. Специалист он был классный, его с завода на завод переманивали. Так и дорос до главного механика.
Ну и как главный механик вынужден был заниматься общественными делами, хоть членом их партии никогда не состоял. Как-то спустили на завод разнарядку - на чела, которого надо было двинуть в местную власть – в городской совет. Это должен был быть, решили на самом верху, рабочий со стажем.
Парторганизация завода взяла под козырёк, затребовала анкеты в кадрах и нашла. Слесарь, семьянин, болельщик, не привлекался. Поставили кандидатуру на выдвижение. Отец – ни в какую. Алкаш, говорит. Да брось ты, отвечает ему парторганизация, сейчас все пьют, даже ты иногда. Отец им возражает: вы бы, говорит, послушали, как он объясняет, почему пьёт. И что он рассказывает, спрашивает парторганизация. У него все вокруг виноваты, даже его дети виноваты в том, что он пьёт. Ах, какой он не хороший, возмутилась парторганизация. Мы ему на вид, и по партийной линии взъебём. Борисыч, ты будешь подписывать? Отец всё равно отрицательно покачал головой. Ушла парторганизация, сплюнув на ходу, - блядь, жидяра, хуев, - и выдвинула самостоятельно слесаря, болельщика и семьянина, без подписи отца.
Прошло недели две, явился неожиданно свежеиспечённый депутат на проходную и кричит ВОХРе, которая в кабинке бутерброд с кефиром уплетает:
– Чего на родной завод не пускаете?
Кабинщица аж заклокотала вся от ненависти, чуть колбасой докторской не подавилась. У неё аж фуражка на затылок съехала. Поставила кефир в сторону, губы шинелью вытерла, отдышалась и говорит:
- Иди, кто же тебе не даёт?
А он стоит, руки в боки, и продолжает разоряться:
- Чего проходную кирпичами заложили? Кто приказал?
Тут она поняла что не то творится. Позвала начальство, а начальство опытное было, раньше в конвое работало, и унюхало запашок. И не долго думая позвонило в скорую. Врачи сразу констатировали делирий. Дальше по накатанной: Новинки, суд, ЛТП.
Парторганизация моего отца ужас как с тех пор возненавидела. Считала его во всём виноватым.
А это я всё к тому, что
"У наркоагрессии против России ярко выраженная транснациональная природа и характер. Поэтому необходимо ставить вопрос о коллективной ответственности ведущих государств мира и международных организаций за последствия существования под боком нашей страны первого наркогосударства в мире"

Нашёл тот эпизод в "Стилягах", который на ул. Октябрьской снимали в Минске.


Номер просто блеск. Наверное лучший.

Комсомольское собрание. Меня на таком песочить собрались, но к их удивлению выяснилось, что я единственный некомсомолец на факультете. Так что нечего было класть им на кафедру.
Collapse )

этапы большого пути

Деточка моя, родная кровинушка, ходит в обыкновенный (подчёркиваю обыкновенный) детский сад в рабочем (почеркиваю рабочем) районе, который называется Шары. А потому так называется, что в районе этом большинство жителей на этих самых Шарах (в просторечии ГПЗ-11 - государственный подшипниковый завод, ноне обанкротившееся ОАО Подшипниковый завод) работало и работает. Или на окрестных тракторном и МАЗе. И в детский сад, который до недавнего времени подшипниковому заводу и принадлежал, ходят в основном дети тех, кто на этих предприятиях работает. В цехах.
Забрал я ее пораньше, как это обычно делаю по вторникам и четвергам и повел её по сложному маршруту с пересадками в школу развивающую. А с пересадками, чтоб интереснее было. Чтоб на трамвае, метро и троллейбусе.
Подходим мы, значит, к школе, а она, родная моя кровинушка и говорит:
- Папа, а когда ты купишь Вольво S40?
Меня столбняк хватил.
Так что знакомьтесь: Мириам Евгеньевна Липкович, 4 года и 10 месяцев.
Collapse )