Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Кацмонавт

(no subject)



Дом, в котором прошло детство снесли. Он стоял на Беломорском переулке, которого теперь нет, не далеко от кинотеатра «Вымпел», давно уже не существующего. На месте деревянного кинотеатра сейчас универсам «Рига», а там, где находился дом - скучная панелька.
Родители получили квартиру в обыкновенном микрорайоне, в типичной пятиэтажке. Я стал учиться в школе, которую построили в нашем дворе по стандартному проекту. Не высокое здание из белого кирпича стоит до сих пор и рядом всё тоже футбольное поле с белыми воротами и красными беговыми дорожками по периметру.
Одноклассники оказались моими соседями. Но хоть мы и говорили на одном языке, культурный разрыв был потрясающий. А к старшим классам пропасть еще больше увеличилась: я глотал книги, одноклассники – портвейн. Родители меня перевели в десятую школу, в то время одну из лучших школ Минска. Девятый класс был сборный, с математическим уклоном, ученики ездили на Броневой переулок из разных концов столицы. Я добирался около часа. Вставать приходилось рано, автобусы, другого транспорта в нашем микрорайоне не было, не редко случалось брать штурмом.
Школа была в некотором смысле номенклатурной. Тихий центр города, рядом элитные индивидуальной планировки дома, в которых жили высокие партийные и правительственные чиновники. Сейчас их фасады сплошь увешаны мемориальными досками. У нас учились дочка командующего Белорусским военным округом, сын президента Академии наук БССР, дочь олимпийского чемпиона Медведя. Школой управляла ортодоксальная коммунистка Олимпиада Романовна Пушкаревич. Из-за того, что ей не нравился цвет твоей осенней куртки, она запросто могла записать в дневник гневное про низкий идейно-политический уровень. До сих пор не знаю, прикалывалась Олимпиада Романовна или всё было всерьез. Моя тетушка преподавала русский и литературу (кстати, братьям Адамчикам, в том числе и нашему славному классику Адаму Глобусу) и рассказывала про открытые уроки Пушкаревич с полным восторгом, утверждая, что они «настоящая педагогическая поэма». Олимпиада Романовна на государственно-партийные праздники устраивала линейки, куда пригоняла своего мужа, и ветеран и заслуженный пенсионер читал по бумажке зычным голосом сорокаминутный идеологически выдержанный доклад. Словно вокруг были не безусые школьники, а спецом заточенные под мировую революцию члены коммунистического интернационала. Мы стояли в душном коридоре по стойке смирно, некоторые девочки падали в обморок.
На четвертом этаже находился кабинет истории. Учительствовал там Борис Израилевич Таубин. Одноногий экс-партизан, требовавший доскональных знаний о принятых на съездах судьбоносных решениях и , естественно, неимоверном количестве соответствующих дат. Он был безжалостен, ковырялся в ухе длинным ногтем мизинца и пристально рассматривал добытое на свет. Впечатлительных тошнило. Любимым ругательством Боба было: «Силен, бродяга!» через сильно грассирующее «р». Меня выгнал с уроков и довольно долго не пускал обратно. Что-то я процитировал из «Архипелага ГУЛАГ» Солженицына, которого выслушал из приёмника, такое, что лысый череп Таубина немедленно стал фиолетовым, а у меня замаячила крепкая двойка за четверть.
Окна кабинета истории выходили на «Школу КГБ». Так называлась училище КГБ, которое имело свой секретный номер, а мы каждый день мимо него бежали на занятия. Со временем выяснилось, что минскую «Школу КГБ» закончило множество фигурантов, составляющих сейчас политическую элиту нашего вероятного союзника. Вице-премьер Правительства России Сергей Иванов, губернаторы обеих Осетий, пресс-секретарь их Службы Внешней Разведки и даже один перебежчик к невероятному противнику. Наша «Школа КГБ» даже упоминается в каком-то голливудском кинофильме, где действо боевика начинается именно в ней, но происходит почему-то не в центре Минска, а в лесу.
Курсанты «Школы КГБ» ежедневно выбегали из металлических ворот в одинаковых синих шерстяных спортивных костюмах («мастерках») в сторону парка Горького на кросс. А из кабинета истории было видно, как у них проходят занятия по криминалистике. Они стояли с фотоаппаратами во дворе и снимали застывающие гипсовые отпечатки следов через воображаемую контрольно-следовательную полосу.
Ансамбль «Школы КГБ» играл в нашей школе на танцах. Я пару раз бегал в их здание, помогая принести ударную установку. Ансамбль (сейчас это назвали бы «группа») играл модные в то время западные вещицы. И неплохо кстати играл. Шок энд блю играл, например, Шиз Гарри. Солисткой в ансамбле была девушка, что, конечно, отдельная тема – готовили ли в «Школе КГБ» куртизанок?
Тем не менее, не смотря на рок-н-ролл, я был уверен, что в подвале «Школы КГБ» имеется помещение, где курсанты сдают зачеты, пытая диверсантов, преступников и даже обыкновенных граждан электротоком.
Мы были подвержены всем порокам юности. Прогуливали уроки, бегали в окрестные дворы тайком курить сигареты «Орбита» гродненской табачной фабрики, даже как-то попытались после занятий распить украденный одноклассником Мишкой с семейного торжества спиртной напиток. Помню, что это было итальянское «Кьянти», которое тогда показалось совершенно отвратительным.
Впервые я увидел, как играют в бейсбол именно в этих дворах. Кубинские студенты нашего тогда еще института иностранных языков лениво перебрасывались мячом среди мокрых опавших листьев. Огромная кожаная оранжевая перчатка с оттопыренным пальцем, голые деревья, громкие непонятные междометия по-испански, конец сентября, десятый класс.
Однажды я познакомился с девушкой, жившей в соседнем со школой доме и потом много времени проводил в ее дворе на скамейке, которой сейчас уже нет. Но остались кусты, деревья, жутко скрипучие качели и даже клумба. Мы встречались до тех пор, пока она не вышла замуж за преподавателя математики в американском университете и не уехала к нему за океан. Она один раз прилетала в Минск со старшим сыном от нового брака из своей Алабамы. Мы, конечно, отправились на Броневой переулок. Обошли школу, в которой учились, подошли к ее дому. В профессорской квартире, где прошло ее детство, оказалось риэлторское агентство. Я увидел, как у Лены задрожали губы, и увел ее к площади Победы.
Мы пили отвратительный кофе по-труцеки в забегаловке, чертыхаясь, сплевывали гущу и неожиданно заспорили о романе Клиффорда Саймака «Город». По проспекту мимо нас проносились автомобили, сигналили, свистели тормозами, автобусы чадили, а мы изо всех сил старались не говорить о прошлом.

10 самых больших заблуждений, привитых нам в школе

Я - учитель, и в сочинениях моих учеников мне то и дело приходится натыкаться на такие непростительные неточности, как, например: "Когда Томас Эдисон изобрёл лампочку" или "Даже Эйнштейн плохо учился в школе". Общество зачем-то решило выдать детям эти выдумки за правду. Если говорить откровенно, то мои дети всё больше удивляют меня перлами вроде: "Когда Эдисон изобрёл атомную бомбу" или "Когда Бен Франклин подписал Великую хартию вольностей"*. Но это только потому, что они - лодыри.
Как бы то ни было, я назвал первые два утверждения неточными, потому, что они, как и многие другие им подобные - классические примеры самых вопиющих и широко распространённых заблуждений. Признаюсь: я тоже принимал их за чистую монету до того, как начал много читать. Так, из попытки исправить создавшееся положение, а заодно и развлечься, возникла эта правда о 10 самых распространённых заблуждениях человечества.

1. Эйнштейн плохо учился в школе
Collapse )
здесь

(no subject)

Пробило на воспоминания.
1994 год клуб "Аддис-Абеба", кинотеатр "Пионер".
Витя Малышев, управляющий бара, с горящими глазами:
- У нас вчера на столах плясали!
Первый выход Любаши Анисимовой в свет. Она как раз балетное училище заканчивала. Ух!
Театр "Бамбуки" под руководством Михалка.
На день рождения lippa пригласили из Питера группу "Колибри". Девчонки просто обалдели.
Пивоварова с круглыми глазами:
- У вас всегда такое творится?
Вася Шугалей так ничего и не видел. Всё проспал.
Основная проблема "Аддис-Абебы" была в "траве". Модно. Все курят не стесняясь, а клуб территориально прямо напротив администрации президента.
А кто это там с косяком в женском туалете? Неужели antusha? Или это всё-таки не "Аддис-Абеба", а "Салют"?
Много воды утекло.
Малышев в Москве, Любаша Анисимова закончила щукинское театральное училище и теперь под другой фамилией, воспитывает ребёнка, Оля (Утренний Коктейль) Голяк - вдова Дыховичного, Пивоварова разбилась в Крыму, Васю Шугалея убили в Москве. Задушил какой-то подонок.
Кто-то эммигрировал, кто-то под статьёй, Михалок сделал блестящую карьеру в шоу-бизнесе, zaru пишет книги, Осипов - вообще гуру.
Мы постарели.
Дух остался.

не торопись. 1983 год

- Исаак, - сказал он,- не надо тогопиться.
- Я не Исаак, - обиделся Эдик, хоть и понимал, что дело вовсе не в имени.
У него была кличка Батя и он был ватерполистом. Под два метра, с огромной ладонью, заточенной, чтобы ловить мячи. Он чувствовал, что из него ничего не получится и пил, карьера закатывалась. В этот раз он неслабо накачался.
- Пошли, - позвал Эдик, - наш автобус.
Это был последний автобус, который шёл в их сторону. Они жили где-то рядом, ходили в один и тот же бар «Реченька».
Бетонная гаргара, два этажа, витые металлические стулья, холодный безвкусный интерьер, жесткий модный саунд…
Там тусовались все. Эдик видел даже двух девчонок из областного военкомата, которые пришли в форме (прапорщицы, ей богу!) и просили продать им джинсы. На какое-то время «Реченьку» облюбовали «физкультурники» - студенты института физкультуры. Часть из них потом ушла в тренера, часть - в «ломщики», в рэкетиры.
Батя сел на соседнее сидение, вытащил огромные ноги в проход, откинул курчавую светлую голову и заснул. Они были совсем одни в автобусе, проехали несколько остановок, автобус резко тормознул, водитель просигналил, Батя открыл глаза.
- Исаак, не надо тогопиться!
Батя сознательно картавил и «тогопиться» произносил с ударением на второе «о». Эдик смотрел в окно на ночной город. Ночь, панельки, пустые улицы, теплый мелкий дождик, одинокие машины….
Студенты инфизкульта (бег сто метров - зачёт) были всегда неплохо одеты, у них водились деньги, девушки на них вешались. Это были особые девушки, широкоплечие, выносливые. Эдик всегда с опаской посматривал на их бицепсы.
Многие из студентов спекулировали, а кое-кто даже попадал в сводки новостей иностранных радиостанций.
- Давидка – классный, - рассказывали они в баре «Реченька» про Амбарцумяна.
Давид Амбарцумян только что опять вернулся в СССР. До этого он уже попросил политического убежища на Западе, некоторое время там потусовался и решил, что всё. Ему сошло с рук. Его опять стали выпускать на международные соревнования отстаивать честь страны в прыжках с вышки. Вот уж удовольствие – головой с двенадцати метров в воду.
- И подруга у него теперь - то, что надо. Не то, что прошлая, из-за которой он остался…
У этих земноводных, так Эдик называл тех, кто занимался водными видами спорта, было всё просто. Некоторые из них даже имели собственные квартиры.
Батя тоже был в модном прикиде. Голубые джинсы, серый тонкий свитер и огромного, сорок восьмого размера кроссовки. Он встал со своего кресла, неожиданно навис над Эдиком.
- Исаак, - опять повторил он, - не надо тогопиться.
Батя взял его за шиворот и поднял из кресла. Эдик беспомощно болтал ногами в воздухе.
Он немного подержал на весу трепыхавшееся тело, потом вытряхнул из кожаной куртки.
- Ты что делаешь? – удивился Эдик. Он даже не обиделся.
- Не надо тогопиться, - Батя кинул куртку на соседнее сидение.
Потом выставил вперед свою огромную ладонь и попытался схватить его за лицо. Эдик уклонился.
- Прекрати!
Батя пошёл вперёд, отрезая путь к водителю. «Икарус»-кишка дернулся, остановился, двери с шипением открылись. Эдик предпочёл выпрыгнуть.
- Куртку отдай, - крикнул он с улицы.
- Исаак, - Батя улыбался в дверном проёме, - не надо тогопиться.
- Ты что? – Эдик наклонился в поисках какого-нибудь камня.
- Исаак! – Батя увидел это движение и сделал вид, что собирается спрыгнуть.
Против него Эдик бы не выстоял. Сразу повернулся и отбежал на безопасное расстояние.
Двигатель заурчал, все двери, кроме одной, в которой стоял Батя, закрылись. Он всматривался в темноту, наконец, сделал шаг назад, внутрь салона. «Икарус» уехал.
Куртку было очень жаль. Даже не то слово как жаль. Она досталась по случаю, очень дешево. Похожая продавалась в чековом магазине и стоила совершенно безумные деньги. Эдик курткой очень гордился, а тут такое… Гад…
Милицию вызвал из дома. Газик приехал буквально через пять минут после того, как в телефонную трубку было произнесено, что случилось ограбление.
В полтретьего ночи писал заявление в сонной дежурке обитой темными деревянными панелями.
Лейтенант бегло пробежал по исписанному листку:
- Завтра тобой будут заниматься. Свободен.
Эдик не понял.
- Как это «свободен»?
Лейтенант оторвал голову от сложенных на столе локтей.
- Чего непонятного? Иди домой.
И опять устроился спать.
Эдик еще больше удивился.
- Далеко же. Отвезите меня.
Лейтенант посмотрел сонным взглядом:
- Ты еще здесь? – он зевнул, - Никто тебя домой не повезёт. Можешь на лавочке посидеть до утра.
Эдик завёлся.
- Знаете что, - в нем кипела злость не только на Батю, но на систему, которая не хотела его защищать, - мне сейчас плохо с сердцем станет.
Эдик принялся влезать на стол прямо перед носом у лейтенанта.
- Будете скорую вызывать?
Лейтенант некоторое время раздумывал, потом принялся что-то бубнить в рацию. На пороге вырос сержант, тот самый который вез его РОВД.
Через пять минут Эдик уже стоял перед своим подъездом.
- Всего делов-то,- сказал он, прощаясь с сержантом, - а кипеша...Чего спорили, спрашивается? Нет, чтоб сразу…
- Иди-иди, - сержант с трудом подавил зевок. – Иди, пока я не передумал.
В восемь утра позвонили из РОВДа и попросили подъехать, как можно скорее.
Оперативники были в сборе, они были в курсе заявления и ждали.
- Серега, привет, - Эдик узнал одного. Он был пловцом, тоже учился когда-то в инфизкульте, - ты чего здесь делаешь?
Серега немного засмущался.
- Вот… По распределению…
- А я думал вас только в... - Эдик замялся, - ... спортивные школы…
Серега не ответил.
- Что ж ты врёшь-то? – неожиданно сказал он, - небось, куртку пропил, теперь вот заявление пишешь… Чтоб от родителей не влетело.
Серёга встал, посмотрел на всех и пошёл к двери, на ходу доставая сигареты.
- Серега! - Эдик обиделся.
Он остановился в дверном проёме:
- Как это можно вытряхнуть из куртки?
- Меня, вот, можно вытряхнуть из куртки? А? – продолжил оперативник прикуривая.
В кабинете одобрительно закивали. Действительно, как это человека без его желания можно запросто вытряхнуть из куртки?
Кровь забурлила, уши загорелись, Эдик покраснел, подошёл к столу, где сидел Серега, нервно подвинул стул и сел без приглашения.
- Ты же меня знаешь… - начал он.
Серега курил в проёме, разгоняя дым рукой.
- Он ваш.
Серега замер. Что-то защелкало у него в голове. Интересно, какой ваш? Из каких ваших?
- Ваш, - еще раз повторил Эдик для большей убедительности, - Ваш. Земноводный.
- Чего? – Серега повернул голову. Что-то в его глазах появилось странное.
- В смысле, пловец. То есть ватерполист. Батя.
Серега осклабился. Глаза превратились из безжизненно рыбьих в неожиданно живые, почти человеческие. Он смотрел то в потолок, то на собеседника.
- Батя… Батя…
- Ватерполист, - напомнил Эдик.
- Ватерполист…
Эдик видел, как у него ходят желваки, как набухают венки на лбу и тут же исчезают, как подрагивают уши, как расширяются ноздри и глаза совершают порывистые движения из стороны в сторону. Потом в глубине черепной коробки передача переключилась, нужные шестерни нашли друг друга, зашли в зацепление и губы зашевелились.
- Сочи… Сборная юниоров… Второй курс…
- Что? – переспросил Эдик.
Оперативник еще раз что-то повторил.
- Ну, говори, же нормально.
Вся комната смотрела на Серегу. Он звонко хлопнул рукой по лбу:
- В паспортный стол!
Вход был с другой стороны здания. Серега пошушукался с паспортисткой, они что-то смотрели в картотеке и вынесли паспортную карточку со всеми данными. На фотографии был Батя.
- Силич, Сергей Васильевич, - прочел Эдик,- Да, это он.
Оперативники обрадовались. Серега принялся потирать руки.
- Поехали!
Они подогнали синий микроавтобус, все погрузились. Серега устроился возле окна.
- Что ты ему вилку, - он растопырил два пальца, - в глаза засунуть? Тьфу.
Эдик отвернулся и старался демонстративно не смотреть в его сторону. Серега пересел ближе и принялся рассказывать что-то успокоительное. Какую-то ерунду про общую знакомую девчонку, сестру знаменитого киноактера. Потом про школьников, которые позавчера украли ящик гранат из военного училища.
- Хорошо, что учебных. Так что им много не дадут. Но две еще не нашли…
Через полчаса они вывели Батю из квартиры, один оперативник держал в руках куртку. Следом за Силичем шёл его младший брат, тоже ватерполист. Он что-то пытался объяснять, размахивал руками…
- Исаак, - удивился Батя, увидев Эдика, - не надо….
Он осёкся…
Серега опять присел напротив Эдика и сразу повернулся к остальным.
- Конечно, мог вытряхнуть. Он же его в два раза больше.
В автобусе согласно загудели.
- Да-да… В два раза…
Силич смотрел на пол. Куртка лежала на соседнем сидении.

Силича приговорили к принудительному лечению в психушке, в Новинках.
- Наследственно хитрый оказался, - улыбнулся Серега, когда Эдик рассказал про суд.
Они столкнулись через год. Силич шёл по проспекту, цеплялся к какой-то девчонке. Его глаза были совсем выцветшими, словно покрытыми тончайшей блестящей плёнкой – результат нейролептиков. Они сразу узнали друг друга. Батя замешкался, решая делать шаг навстречу или нет.
- Исаак, - Эдик выбросил руку вперёд, - не надо тогопиться…
Он тщательно артикулировал ударение на втором «о».

Антисемит

Римма Верхолевская, у неё была черная коса, жила с мамой, которая преподавала музыку, и с бабушкой-пенсионеркой. Конечно, все знали, что у них дома пианино, Римма мучала двор гаммами, но при этом никто не знал, как зовут её бабушку, сухую серенькую старушку. Знали только фамилию.
- Эшкина, в магазин возле «Вымпела» цыплят завезли. Вам очередь занимать?
Они жили в одном доме вместе с Танькой Аввакумовой.
Танька была блондинкой, с правильными чертами лица и быстрыми карими глазами. Она любила петь, делала это охотно, голосисто, но это её не портило. У неё был дедушка-ветеран в полной прострации. Танька говорила, что в нём пуля сидит.
Он как-то вышел из дома и стоял на крыльце, не решаясь спуститься. Я подставился, старик опёрся на мое плечо и осторожно опустил дрожащую в толстом штопаном носке ногу на нижнюю ступеньку. Я смог рассмотреть его ладонь поближе. Действительно, в ней было что-то синее. Интерес мой был удовлетворен, я отскочил в сторону, а дедушка так и остался стоять. Одна нога на нижней ступеньке, другая на верхней, и мелко подергивающаяся из стороны в сторону желтая седая голова.
Их бревенчатый барак был в самом торце Беломорского переулка. Из каких-то побуждений половина его была покрашена в ржавый цвет. Очень красиво, особенно когда вокруг цветут вишни.
К бараку были прирезаны огороды, которые начинались сразу за крыльцом. Мама Риммы свой крохотный участок засеяла цветами.
- Интеллихенция, - укоризненно вздыхала Танька Аввакумова, - что с них возьмёшь…
Я соглашался. Танька мне очень нравилась.
Первого сентября мы все вместе пошли в первый класс. Девчонки в белых торжественных передничках и я в коричневом костюмчике. Большие банты, улыбки, дождь.
Школа была на соседней улице, усатый десятиклассник нёс на плечах первоклашку с огромным серым колокольчиком. Я ему бешено завидовал.
- Знаете, какое у нас в районе случилось ЧП? В РОНО рассказывали, – услышал за спиной разговор двух учителей, - девочка в девятом классе родила.
Старшеклассницы стояли рядом, такие грудастые, почти как мама Таньки. Они покраснели и прыснули. Совершенно непонятно, как они умещались в своих накрахмаленных передниках.
Первые уроки, доска, мел, чернильница из которой ничего не выливается, ручки, которые надо макать, первая парта, кляксы, переменки….
Учительница жила в нашем переулке, в соседнем доме. Так что нас, особенно меня, сразу предупредили, чтобы не фокусничали и учились хорошо. Родителям будет всё доложено напрямую. Через забор.
Утром мы шли в школу втроём. Я, Римма и Танька. Обратно – тоже. Девчонки – с портфелями, а мне купили ранец. Я в нем даже червяка в коробке таскал некоторое время. Римке подкладывал. Она меня била, не обращая внимания на учительницу. Но не ябедничала. За это я её терпел. А если бы наябедничала, я бы ей чернила в портфель вылил.
Мы возвращались обратно. Конец октября, моросило. Девчонки шли на полшага сзади и отчаянно спорили. Я не вмешивался, думал о том, как неплохо было бы соорудить большую плотину поперёк всего переулка. Воды наберётся целое море, я запущу туда весь свой флот, а Сашка Михайловский – свой, и устроим отчаянное сражение. Настоящее. Я буду капитаном Немо, а Сашка будет….
- Ты жидовка, - услышал я.
Слово было новое, незнакомое. Я обернулся. Римка побледнела, остановилась, её глаза заблестели. Танька поставила портфель и принялась бегать вокруг.
- Жидовка! Жидовка!
Я присоединился к Таньке.
- Жидовка! Жидовка! – кричал я и забегал вместе с Танькой и пытался дёрнуть Римку за косу. Она кусала губы, несколько раз замахивалась портфелем и злилась еще больше. Было весело.
- А ты - жид! – повернулась ко мне Танька.
Я очень удивился.
- Жид, жид, на верёвочке бежит, - Танька смеялась и показывала на меня пальцем.
- А ты… а ты…, - я никак не мог придумать, чем бы ответить.
- Кто? – Танька упёрла руки в бока, отставила ногу и застучала носком по мокрому асфальту, поднимая маленькие брызги.
Я взял её портфель и отнёс в лужу. Плюхнул в самый центр. Римка плакала, теперь настал черёд Таньки.
- Ты… ты некрасивая! Бе! Королева кривых зеркал. Бе!
Танька ожидала чего угодно, только не этого. Она заревела. Если Римка плакала беззвучно, только подрагивающие плечи показывали, что идёт процесс, то Танька сделала это голосисто, на все окрестности.
Дождь усилился, я убежал, не обращая внимания на девчонок. Они продолжали стоять возле фонарного столба и плакать, каждая о своём.
- С чего это они? – спросила меня бабушка дома. Она наблюдала сцену в окно.
- Я с Танькой дразнили Римку жидовкой.
Бабушка наливала борщ в тарелку и неожиданно замерла, держа половник на весу.
- Ты дразнил? – спросила она.
Я закивал.
- А Танька чего плачет?
- Я сказал, что она некрасивая. Королева кривых зеркал.
Бабушка поставила тарелку предо мной и отрезала хлеб. Я хлеб не любил и отложил в сторону.
- Значит, ты называл Верхолевскую жидовкой? – переспросила она.
- Да, - подтвердил я, - а что такое жидовка?
Бабушка вздохнула и пододвинула хлеб.
- Плохое слово. Так иногда называют евреев. Чтобы их дразнить.
Я отодвинул хлеб в сторону.
- Ага.
Бабушка опять пододвинула ломоть.
- Мы – евреи.
Я опять отодвинул хлеб в сторону.
- Ты – еврей? – спросил я бабушку, - а мама?
- И мама. И папа. Ешь с хлебом.
- А я?
- Ты тоже.
Мне стало немного не по себе. Что-то в этом мире я сделал не так…
- А остальные? – во мне еще теплилась надежда.
- Не все, - сказала бабушка. Она села напротив и поставила локоть на стол, - Аввакумова не еврейка. А Верхолевская – да.
Борщ оказался каким-то невкусным. Я отодвинул тарелку, поковырял ложкой гречневую кашу. Нет, сегодня у меня аппетита не предвиделось.
Бабушка не стала настаивать и сказала, что вечером съем. Я пошел делать уроки. Разложил тетрадки, учебник, достал чернильницу, ручку, коробку с червяком. Проверил, жив ли он (он был жив), снял с полки «Таинственный остров» Жюля Верна и погрузился в чтение. Было интересно, и я заметил Эшкину только когда она входила к нам в дом.
Они о чем-то с бабушкой говорили на кухне. Я осторожно подкрался к двери.
- Понимаю, - Эшкина говорила с сильным акцентом, - когда эта так Римму обзывает. Это ясно. Но когда он…
Значит, Римка всё-таки наябедничала. Ничего. Разберемся. Я на цыпочках вернулся к себе в комнату и еще раз проверил коробку с червяком.
Вздохнул и принялся за чистописание. Тщательно выводил буквы в тетради, сильно жал на ручку, аж заболел палец от напряжения. Изо всех сил старался не допустить ни одной помарки.
Хлопнула входная дверь, Эшкина ушла.
- Ну, показывай, - бабушка пришла ко мне и потребовала домашнюю работу на проверку.
Я протянул тетрадку.
Она внимательно изучала, беззвучно шевеля губами.
- Бабушка, - сказал я на всякий случай, с тревогой всматриваясь в её лицо. Черт его знает, что Эшкина еще наговорила, - я Танькин портфель в лужу поставил.
Бабушка закрыла тетрадь.
- Молодец, - сказала она, возвращая домашнюю работу.
Я так и не понял, она о моих буквах или о Танькином портфеле. Сидел и ковырялся в носу. Потом думать надоело и опять принялся читать Жюля Верна….

Нашёл тот эпизод в "Стилягах", который на ул. Октябрьской снимали в Минске.


Номер просто блеск. Наверное лучший.

Комсомольское собрание. Меня на таком песочить собрались, но к их удивлению выяснилось, что я единственный некомсомолец на факультете. Так что нечего было класть им на кафедру.
Collapse )

(no subject)

Смотрели с Мириам Евгеньевной "10 000 до нашей эры". Там одна из заключительных сцен: из Ведуньи выходит дух, и героиня, которую зовут вроде как Эволюция, после этого оживает. Дух из Ведуньи выходит кинематографично, в виде белого дыма. Мириам Егеньевна смотрит внимательно и через некоторое время у меня спрашивает:
- Это что, процедура у них такая?
Ну, в общем, сегодня у неё был последний звонок в первом классе. А в понедельник экзамены в музыкальную школу... 6 лет 10 месяцев.

ахренеть!

Александр Радьков не исключает применения «административного ресурса с целью ограничения количества учащихся, которые после базовых 10 классов продолжат обучение в 11-м и 12-м классах».
Какая удивительная гнида - этот министр образования Радьков. Где наши службы безопасности, которые стоят на охране нашей Конституции? Что сказано там сказано: Гаждане Беларуси имеют право на образование - это пустой звук?
Административные ресурсы, препятствующие осуществлению конституционных прав граждан Республики Беларусь должны быть сметены. Радьков должен валить в отставку.
Где наши сраные депутаты, где наши сраные партии, которые должны требовать оценки действий Радькова у всех государственных служб без всякого напоминания об этом граждан РБ? В конце-концов, где Его Превосходительство, который предложил народу Беларуси тот вариант Конституции, по которому мы имеем право на образование и который мы одобрили большинством голосов и доверили ему стоять на страже нашей Конституции более двух сроков подряд?