Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

(no subject)

Радуга

Он проснулся и сразу попытался сесть. Внутри хрустнуло, он повертел головой, вспомнил, что его зовут Миша и сегодня четверг.
- Мама!
Никто не отозвался. Он поджал колени, суставы скрипнули, и положил на них голову.
Было десять часов сорок шесть минут. Миша посидел без движения и ровно в одиннадцать слез со стола.
- Мама!
На этот раз дверь в комнату бесшумно отъехала и в проеме появилась мама.
- Ты как? – ласково улыбнулась она,- Кушать не хочешь?
Миша подумал и кивнул головой.
- Пошли на кухню, - позвала мама.
В кухне было как всегда стерильно. Огромная ультрафиолетовая лампа под потолком, множество инструментов: отвертки, гаечные ключи, резаки, горелки, баллоны с аргоном и кислородом, черные розетки, катушки, датчики температуры и старинный гигрометр, который мама нашла на свалке, восстановила и очень им гордилась.
- Чем будешь завтракать? – спросила мама.
Миша думал.
- Может мороженое? – нерешительно начал он.
- Клубничное? – уточнила мама. Миша энергично закивал.
Мама включила компьютер и принялась колдовать над графиками. Кривые не желали подчиняться, плясали, изгибались восьмерками, норовили выскочить за пределы экрана. Миша осторожно подглядывал из-за маминого плеча, как графики успокаиваются, постепенно сдаются, входят в нужную конфигурацию. Наконец, мама оторвалась от клавиатуры и протянула разъем, от которого шел тонкий белый шнур.
- Приятного аппетита.
Миша вставил разъем в гнездо в левом боку.
Вначале чуть-чуть покалывало, но потом все заполнил вкусный нежный холод. Он был сладким, сочным, хрустящим, ярко красным, пахнущим свежестью и весной. Миша закрыл глаза от удовольствия. Он держался двумя руками за стол и слегка раскачивался.
Мальчик со светлыми волосами лез вверх по веревочной лестнице. На нем была белая рубашка с синими полосками. Миша откуда-то знал, что это матросская форма. Мальчик пел:
А ну-ка песню на пропой веселый ветер, веселый ветер, веселый ветер
Моря и горы ты облазил все на свете и все на свете песенки слыхал…
Миша видел море, волны, мальчик лез всё выше и выше, к самому солнцу.
- Вкусно? – услышал Миша мамин голос, - хорошего - понемножку.
Песня, исчезла, Миша открыл глаза.
- Можно еще, - попросил он, - капельку?
Мама оторвалась от экрана.
- Много сладкого – вредно. Ты же знаешь – не жалко. Но что делать, если у тебя опять начнется…
Они были в гостях, и Катя тайком затащила на кухню, сунула ему в руки разъем и накормила вареньем. Вечером Мише стало плохо. Мама никак не могла понять, почему он носится как угорелый, не желает отдыхать, хоть было уже поздно. Она еле словила, когда он чуть не выпрыгнул в окно. Миша вырвался, хотелось летать. Тогда мама вызвала врачей. Они прибыли через шестнадцать минут, обнаружили сбой в группе двигательных функций, вызвавший замыкание цикла. Долго чистили процессорный блок, спорили надо ли переустанавливать систему, мама потом сказала, что это называется «устраивать консилиум», так и не пришли к единому мнению вирусное это или возрастное, решили оставить все как есть и понаблюдать.
А утром появилась ревущая во все горло Катя, которую привели родители, и рассказала про варенье.
Миша вздохнул и вытащил разъем.
- Можно, я пойду за радугой? – печально спросил он.
Мама привлекла его к себе и поцеловала в лоб.
- Так я пойду? – уточнил Миша.
- Только не долго, - сказала мама, но Миша не слышал, он бежал вниз по лестнице.
На улице было не жарко, около тридцати. Солнца не было, небо было затянуто серой дымкой, с стороны моря пахло чем-то незнакомым, кислым.
Под ногами было скользко. В черной застывшей стекловидной массе, которая покрывала все пространство до начала бетонной полосы, отражались дома, силовые линии, на металлических опорах и редко-редко пролетающий в сторону реактора, автоматический дрон.
Самого здания разрушенной АЭС видно не было, оно пряталось в низине, за гладким, тоже покрытым расплавленным черным стеклом холмом. С той стороны, ветер всегда приносил тепло, а ночью, Миша не видел, но Катька клялась и божилась, что видела сама, как из-за холма светилось зеленым.
Он остановился возле катиного дома и постучал в дверь.
- Здравствуете Миша, - катин папа его всегда называл на «вы».
- Здравствуйте, - Миша засмущался и в нерешительности замолчал.
- Катя, - папа отвернулся и закричал куда-то в дом, - к тебе Миша.
- Сейчас, - раздалось в ответ из глубины здания, - сейчас...
- Может, зайдешь? – папа сделал приглашающий жест, но Миша отрицательно покачал головой, внутри снова хрустнуло.
Катя показалась из-за спины папы.
- Привет Миша, - папа отодвинулся, пропуская её вперед.
- Пока папа, - она помахала отцу рукой.
Миша взял её за руку, и они заскользили по стекловидной массе в сторону моря.
- Далеко не гуляйте, - сказал папа на всякий случай.
- Хорошо, - хором ответили они.
Бетонное ограждение начиналось через километр. Плиты были разбиты и из трещин, словно проросшие растения, торчали куски ржавой арматуры. Когда-то давно с этих плит взлетали тяжелые многоразовые шатлы.
Миша с Катей перепрыгивали через разломы, карабкались вверх по плитам, спускались вниз, ползли по небольшим туннелям, образовавшимся неизвестно как. Миша не любил темноту, и пару раз ему было не по себе, но Катя ничего не боялась. Она везде шла первой и тащила за собой.
Наконец, они пришли. Впереди беспокоилась черная вода. От неё шел кислый запах. Волны накатывали на бетонные плиты и рассыпались в миллионных брызг. Когда светило солнце здесь появлялась радуга. Миша с надеждой посмотрел на небо. Катя приложила руку к глазам, словно её слепило.
- Хочу, - сказал Миша, - научиться летать.
- Зачем? – спросила Катя.
- Чтобы видеть радугу сверху.
Он сел на плиту, бетон был теплым.
Море немного успокоилось, запах стал не таким резким. Катя устроилась рядом. Они молча смотрели на черные волны.
- А ну-ка песню нам пропой веселый ветер, - вспомнил Миша, - веселый ветер, веселый ветер…
До конца горизонта небо было серым.

Частнопредпринимательская деятельность. 1980 год.

В тот год в начале мая меня здорово отделали. Возвращался с очередной развлекаловки, выволокли из пустого «икаруса», насовали по физиономии, сняли джинсы. Не фиг было напиваться.
Грязь, лужи, больно, мокро…. Вышел из-за забора строящейся станции метро в трусах на проходную «НИИСА». Охрана института вызвала ментов, составили протокол…. Через неделю следователь приехал уговаривать, чтобы переписал заявление. Типа очнулся – гипс, никакого грабежа.
В конце месяца еще лежу в больнице, домой опять заявляются.
Мать, воспитанная в лучших советских традициях, им чуть чай предлагать не стала, рассыпалась в любезностях, думала, что нашли кого из грабителей. Ей под нос санкцию на обыск.
Одного понятого менты привели и с собой, родители позвали соседа с четвёртого этажа. У него чуть глаза на лоб не выскочили. Добропорядочный электрик шестого разряда….
Над письменным столом цветной портрет Джимми Пейджа, ("Led Zeppelin"), вырезанный из журнала «Англия». На оборотной стороне плаката – расписание музыкальных передач Би-Би-Си.
- Он этим увлекается? – следак тычет пальцем в диапазоны.
Мать не отвечает. Пожимает плечами и отворачивается к стене кусать губы….
«Они копались в моём белье! Ты знаешь, что это такое, ничтожество?»
Ничего не нашли, хоть и могли бы. В оранжевой папке отпечатанный на машинке экземпляр «Гадких лебедей» Стругацких. Потом их возьмёт почитать институтский чемпион по борьбе Паша и они так и сгинут.
Предыстория обыска давняя. В 1975 году брат привёл меня в частный сектор на улицу Черняховского. Обыкновенный двухэтажный дом, семья зубного техника, трое детей - три брата. ….
Они только-только начали заниматься звукозаписью. Оборудовали студию, поставили купленный за бешеные деньги проигрыватель «Электроника» и начали записывать пластинки. Всё было дефицитом: музыка, аппаратура, шнуры, магнитофонная плёнка….
Я общался со старшим. Бородатый историк, санитар псих бригады скорой помощи. Были еще средний (пошёл по стопам отца, выучился на протезиста) и младший, его привезли из армии парализованным. Семья думала, что больше никогда встанет, но организм постепенно восстановился. Сашка сильно хромал, но пошёл.
Братья Рабиновичи были большой частью моей жизни. Это была дверь в другую культурную среду. Вышел из троллейбуса возле Севастопольского парка, прошёл всего один квартал, поднялся на второй этаж…. Чик Кореа, Херби Хенкок, Ян Гарбарек, Стен Гец ….
Овчарку звали Фил. Её научили рычать при слове «коммунисты». Когда менты пришли с ордером на обыск, пес держал оборону по всему периметру. Бегал по двору и бросался на любого, пытавшегося без разрешения проникнуть на территорию. Ментов было много, они так и не рискнули войти сами. Хозяевам потом особо припомнили собаку.
Диски заказывались по каталогу у иностранных студентов. Пластинки везли из Западного Берлина. Канал отлаженный. После каждой сессии новые пополнения коллекции.
В студии было три японских магнитофона с прекрасными частотными характеристиками. Последние модели. Они стояли на металлическом шкафе полном пластинок.
Бесконечные бобины с магнитофонной плёнкой, музыканты, фанатики, коллекционеры, просто любопытные…. Тусовка была интересной, интеллектуальной, творческой. С юмором, шахматами, самиздатом. Художники, поэты, режиссеры, композиторы....
За магнитофонной плёнкой ездили в специальную экспедицию на фабрику в Украину.
Оказалось, что одну шестую часть суши легко завоевать. Никто профессионально звукозаписью не занимался. Так, любительство, плёнки на костях….
Музыка была немаловажной составляющей общепита. Популярность баров и ресторанов напрямую зависела от звучавшего там.
Ну а что еще они могли предложить? Одна и та же водка, горбатые бутерброды, соки в стеклянных трехлитровых банках….
«Только нет интереса и бездарную пьесу продолжает тянуть режиссёр….»
Особенно хорошо это понимали на курортах Кавказа. Там рестораны были практически частными. Ходили легенды о невероятных доходах барменов.
(Фарцовщик Вертель спал и видел себя барменом. Бредил наяву. Надо было видеть его глаза, когда смотрел на протирающего стаканы Шумеева, бармена из «Троицкого предместья».
Как только в Минске открыли первое кооперативное кафе возле завода автоматических линий, Вертель немедленно устроился туда работать. Но времена менялись, всё приходило в норму. Он стоял за стойкой кислый – хозяева манипуляций не допускали….)
Четвёртым (они называли себя RBC – Рабинович бразерс корпорейшен) был переводчик Виктор Дашевский. Он был из Москвы и носился по СССР по долгу службы. Идея была проста: Дашевский выступал как дилер, а любителей музыки было где угодно. Рабиновичи высылали по указанному Дашевским адресу заказанную запись.
Я видел его только на суде. Он подавленно молчал, смотрел в пол. Судье страшно не нравился московский адвокат и он не давал защитнику раскрыть рта. Худая черноволосая жена Дашевского не снимала бейсболку, держалась в стороне и непрерывно курила.
Холёный московский адвокат разговаривал с ней тихо, вальяжно:
- Генерал армии Дашевский вам кем приходится?
Его этапировали в Тульскую область….
Всё работало как часы. Братья, здраво рассудив, изменили схему платежей. Часть переводов выписывалась на знакомых. Если судить по фамилиям получателей, а потом обвиняемых – это выглядело как настоящий сионистский заговор.
В результате – обыски по всему городу, красные глаза родителей, валерианка, корвалол….
У одного из получателей дома нашли патрон.
- Так вот оказывается, чем людей убивают в Чижовке….
Халтурщик-автослесарь, сосед Рабиновичей, проклинающий власть и радикулит, тащит на всякий случай тяжеленный кислородный баллон на соседнюю улицу. Прячет от греха….
Обвиняемым я был недолго - они взяли всё на себя, реально деньги уходили им - сходил раз на допрос, отстали до суда.
В августе 1980 года в «Знамя Юности» выходит статья П. Якубовича «Черные диски». За две недели до процесса. Все традиции сегодняшней главной газеты страны были заложены еще в то время. Враньё, передёргивание, идеологически выдержанная грязь, некомпетентность ….
П. Якубович отработал сливным бачком у ментов, которым было наплевать на правосудие. Спустили приказ сверху - пресечь, менты принялись исполнять, П.Якубович обеспечивал идеологическое прикрытие.
Аппаратура и коллекция пластинок исчезли после суда. Я не знаю, какие были в те времена правила обходиться с конфискатом. Ну не в детский же дом они передали магнитофоны, каждый из которых, стоил, как три автомобиля…
Трехлетний сын старшего брата бегал по двору и кричал:
«Отдай Акай».
Суд, август, жара.
Почти тридцать лет прошло, но в том же здании на углу Волгоградской и Якуба Коласа и сейчас проходят судебные заседания.
Нас много, полный зал, настроенный отнюдь не лояльно по отношению к происходящему. Зрители живо реагируют, недовольно гудят. Сашу Рабиновича освободили сразу в зале суда. Инвалид советской армии, заслужил кровью….
Народный заседатель зачитывает показания. Много непонятных слов, он запинается, никак не может выговорить названия музыкальных групп:
-Тхе беатлес…
Публика угорает. Из зала ехидно просят читать только те слова, которые он понимает.
Вялые препирательства прокуратуры и защиты. Уставший глава семьи со школьной тетрадкой в руках, куда делает пометки….
А что собственно доказывать? Всё прозрачно.
- Свидетель, распишитесь за дачу заведомо ложных показаний.
- Где? Здесь? – поднимаю чистый лист бумаги, на котором стоят только номера и несколько подписей.
Зал начинает хихикать.
- Да, - подтверждает судья Зелинский.
- Хорошо, - пожимаю плечами.
- Скажите, - начинает судья, - вы знаете обвиняемых?
- Этих? Да.
У судья язва, он морщится.
- Вы бывали у них дома?
- Приходил, одевал наушники, слушал музыку.
- А люди там какие-нибудь были кроме вас?
- Конечно.
- Они разговаривали? – судья подался впёред. Сейчас будет мастер класс воспитательного правосудия.
- Обязательно.
Он напряжен, предельно сосредоточен.
- О чем?
- Не знаю.
- ….
- Ничего не слышал. Я в наушниках сидел.
В зале такой хохот, что конвойные нервничают и озираются по сторонам. Зелинский зеленеет.
Допрос прекращается, потому, что следующих слов судьи никто не слышит. Долго не могут успокоится….
Итог: три года старшему брату, два с половиной – среднему. "Химия" с конфискацией.
Рабиновичи отсидели, уехали в США, сделали один из лучших интернет-магазинов торгующих музыкой. П. Якубович тоже вырос. Газета, которую он возглавляет, занимается таким же дерьмом, что и сам Якубович в восьмидесятом. Я продолжаю развлекаться.
Люди не меняются….

Collapse )

любое совпадение фамилий считать случайностью. блядь, почему меня никто не комментит!

Доброе утро!


В Джакарте наступление Международного дня прав человека отмечают традиционными послеобеденными песнями и плясками.

(no subject)

Мириам Евгеньевна таки получила восьмерку на экзамене. Могла получить девятку, но что-то в первой музыкальной теме не заладилось. Всё-равно превзошла мои ожидания. Вчера, по пути в музыкальную школу взглянув на девочку с балалайкой в футляре, изъявила желание выучиться играть и на скрипке. Природу не обманешь. Я ответил, что на скрипке надо было начинать учиться в четыре года.
- Ладно, - расстроилась Мириам Евгеньвна, - буду математиком.
Так что заказали суши. Ждем-с. Будем гулять!

(no subject)

Недавно перебирая книги, нашел толстый польско-русский словарь, и долго вспоминал, откуда он взялся. Наконец вспомнил: одна девчонка подарила на день рождения. Сейчас она уже не девчонка конечно, а серьезный преподаватель математики в одном американском университете. Муж – коллега-преподаватель, немец, двое сыновей. Когда она подарила словарь, это была вторая безуспешная попытка выучить польский язык. Я потом про неё расскажу. А пока про первую.
Я слушал польское радио. Больше ничего не делал, так как считал, что если слушать много, то язык должен усвоиться автоматически без всяких усилий. Это не я придумал, а приятель с редкой для Беларуси фамилией Артамоновас. У меня был еще один знакомый с похожим литовским окончанием фамилии - Дубинас. От него жена ушла, утверждала, что жить с такой фамилией не может, ей всё время кажется, что на неё указывают пальцем. Знакомые сочувственно вздыхали, я не верил. Во-первых, ударение было на первый слог и все это знали и, во-вторых, у неё была такая задница, все завидовали Дубинасу. Вскоре выяснилось, что она лесбиянка и фамилия тут вообще не причём.
У Артамоноваса были прямые черные как смоль волосы, чёрные глаза, белая кожа, нежный румянец и маленький шкодливый брат, который вечно засовывал в чужие ботинки какую-нибудь гадость. Клей силикатный раз налил мне, паршивец. Теперь в Лос-Анжелосе в директорате крупной химической компании заседает.
Мама Артамоновасов была литовской еврейкой, а папа – литовским белорусом из Зарасая. Сейчас это Евросоюз, а тогда – три часа на легковушке. В Минске они стали Артамоновыми, а в институте студенты Сашку вообще сократили до Монова. Он немного понимал по-литовски и утверждал, что по-польски хорошо, и постоянно слушал развесёлую передачу из Варшавы «Lato z radiem». Новости поляки дублировали на русском и исполняли музыкальные заявки, поступавшие, в том числе и из СССР. Ведущий Ежи Михалевич обладал прекрасным чувством юмора, периодически разбавляя музыкальные предпочтения того времени (АBBA, Эрик Клэптон, Роллинг Стоун) залихватским цыганским романсом в исполнении пропитого эмигрантского казачьего хора.
«Скатерть белая залита вином//Все цыгане спят беспробудным сном//Лишь один не спит, пьёт шампанское//За контральто пьёт, за цыганское//».
Ежи отпускал шутки на множестве языков и был настоящим членом семьи. Мы вставали под Ежи Михалевича, пили под Ежи Михалевича, даже трахались под Ежи Михалевича.
Как-то с Артамоновасом подсняли нескольких девиц из питерского института киноинженеров. Они приехали на практику на «Беларусьфильм» и жили в общаге политеха. Одна была неимоверно рыжей, очень обаятельной, любила яблоки. Когда я её очередной раз выгуливал, Танька профессиональным операторским взглядом обнаружила одинокий куст конопли, растущий буквально в двух шагах от проспекта Машерова. Не того, который сейчас, а старого, бывшая Парковая магистраль.
Куст мы немедленно оприходовали, и довольные заявились на дачу к Артамоновасу с небольшим газетным кульком. Сашка спал в гамаке с включенным на полную катушку приёмником, из которого транслировали фестиваль польской песни в Ополе. Мы забили папиросы из-под «Беломора» травой и закурили, ожидая наступления чего-то невероятного.
По радио сообщали, что первое место в какой-то номинации на фестивале занимает акустический хит “Od Chicago do Tobolska: Żeby Polska, była Polska” (от Чикаго до Тобольска чтобы Польша была Польшей) . Песенка очень нравилась Ежи Михалевичу и он её за час прокрутил раза три.
Танька была родом с Украины и тоже считала, что понимает польский.
- Они, что серьезно? – спросила она.
- Еще как, - Артамоновас задумчиво глядел похожими на чернослив глазами на заходящее солнце, - серьезнее не бывает.
- Им надо место выделить у Северного Ледовитого океана, - сказала Танька и поперхнулась дымом. – От Чикаго до Тобольска. Размечтались пшеки.
Артамоновас прекратил смотреть за горизонт и неожиданно сказал, что конопля на него не действует.
- Гадость ваша трава, - потом повернулся к Таньке. - И ты – гадость.
Танька обиженно встала, и пришлось ехать обратно в Минск. По дороге невероятное всё-таки произошло: мы стали понимать друг друга практически без слов. Молча добрели до какого-то скверика и устроились на лавочке. Посчитали, что заблудились, слегка расстроились и всю ночь курили оставшуюся коноплю, убеждая друг друга, что в наших широтах трава до известного состояния не вызревает. Дома утром, я сообщил ошарашенным родителям, что собираюсь немедленно нести заявление в ЗАГС. Получил вместо одобрения изрядно несправедливых подзатыльников и отправился спать. Включил «Lato z radiem», услышал песенку про Польшу от Чикаго до Тобольска и немедленно погрузился в сон.
Мать запомнила Танькин голос и с этого дня и до конца практики отвечала по телефону, что меня дома нет.
«Lato z radiem» шло еще пару лет. В восьмидесят первом году передачу прикрыли. Тогда я нашёл еще одну польскую радиостанцию в другом диапазоне. Диктор читал «Парень из преисподней» Стругацких. Я понимал через пень колоду, но найти эту книгу в библиотеках было не возможно, не говоря о книжных магазинах. Как-то врубив приёмник, услышал, что «radio przerwane z powodu strajku» (радио не работает по причине забастовки). А на следующий день из Питера приехала Танька и мне стало совсем не до польского языка.


Апдейт. Спасибо всем, кто меня поправил в комментах

(no subject)


Дон Кихот Октавио Окампо - мексиканского сюрреалиста. Ваще это какая-то смесь живописи и геометрии Лобачевского, ей-богу. Вот его сайт. Здесь много забавного.

(no subject)



Регистрация брака 50-летней Сесилии Сигане-Альбениз и 48-летнего Ришара Аттиаса состоялась в элегантном Радужном зале Рокфеллер-центра в Нью-Йорке менее чем через два месяца после того, как бывший муж Сесилии, Николя Саркози, женился на певице и бывшей топ-модели Карле Бруни в Париже.