Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

ZZ-500i

- Ты хочешь сказать, что она его убила?
- Да.
- Вот эта зубная щетка? Именно она? Может вот эта или эта? Или…
- Нет, именно та, которую держишь в руке. Остальные не причем.
- Ты обчитался комиксов про взбесившихся роботов, да?
- Нет.
- А про что?
- То, что ты держишь в руках – последняя модель зубной щетки ZZ-500i…
- Я такой же пользуюсь.
- «i» означает наиболее продвинутую модель. Пока чистишь зубы, она снимает данные о состоянии полости рта.
- Передает зубному, доктор выдает рекомендации, если надо, не дай Бог, вырвет чего и вставит новый …
- Щетка корректирует режим обработки в зависимости от состояния.
- Ну, да.
- На основании рекомендаций.
- Ну, да…
- Рекомендации уже давно не человек дает, а машина, компьютер.
- Какая разница? Оглянись - улицы убирают машины, которыми управляют компьютеры, такси управляют компьютеры. Самолеты, корабли, метро, в магазинах компы, в банках… Не вижу ничего…
- Это умная щетка.
- Не понимаю, куда ты клонишь.
- Она способна не только собирать данные, но анализировать и устранять причины…
- Кариеса? Он же не убивает…
- Кариес – частный случай.
- Все равно не понимаю…
- Устранять причины…
- Ты хочешь сказать…?
- Да.
- Вот эта штуковина…
- Модель ZZ-500i.
- Ты когда последний раз психотест сдавал?
- Щетка подключилась к базам и увидела, что никакие рекомендации, которые приходили на «ящик», этот несчастный…
- Филипп-Александр Сторо.
- Филипп-Александр Сторо за последний год не выполнял. Они их даже не открывал. И она решила, что рекомендации не действуют. Путем простой логики пришла к выводу, что устранить источник постоянного загрязнения полости рта можно только устранив самого Филиппа-Александра. И ударила его током.
- Отличная история. А теперь будем искать настоящую причину.
- Это и есть причина. Я проверил: в стоматологии вчера запустили новое ПО.
- Чего-чего?
- Но тебе рано беспокоится, они тестируют систему пока только в одном районе. А вот Филиппу-Александру не повезло…

Если завтра война.

Просыпаешься в поту, с головной болью и полным мочевым пузырем, бежишь в туалет на полусогнутых и думаешь, глядя на струю выходящей жидкости: «Если завтра война, а?»
Действительно: если завтра война, то что?
Вот, просто так, сидишь на кухне с чашкой кофе, а из каждого утюга, из каждой дырки начинает валиться: «Сегодня в четыре часа тридцать шесть минут в ответ на непрекращающиеся провокации наши доблестные войска перешли границу в районе города Х, продолжив преследование неприятельского штурмового отряда, незаконно оказавшегося на нашей территории».
Улицу разрывает вопль: «Куда ты! Куда ты, дурак старый! Хватит тебе уже!»
Прямо под балконом разыгрывается драма:
- Петя, позавчерашнее пятидесятипятилетие которого закончилось бурным выяснением отношений зятя и старшего сына, с взаимным метанием мебели и вызовом наряда милиции, бежит по улице, застегивая на ходу ширинку и пытаясь надеть пиджак, в который мертвой хваткой вцепилась его жена, кандидат педагогических наук на пенсии. На лацканах пиджака звякают медали «20» и «30 лет безупречной службы МЧС», блестят на солнце значки за спортивное отличие.
Наконец, ему удается стряхнуть супругу, и Петя торопливо исчезает за поворотом. Жена, Антонина Львовна остается лежать в пыли посреди проезжей части.
Через пару минут она встает и бредет во двор, понуро опустив голову. Лицо ее серо, а плечи содрогаются от беззвучных рыданий.
Над балконом с громким стрекотом проносится вертолет, я провожаю его пристальным взглядом, пока он не скрывается за крышами домов. Говорящие головы в телевизоре тыкают пальцем в карты, то и дело звучат военные марши, бегущая строка сообщает о росте цен на нефть. Неожиданно, передачи прерывается для трансляции прямого включения из храма.
Сигарета обжигает пальцы, я тянусь за новой. Из-за поворота выруливает Петя. В каждой руке и из боковых карманов пиджака по бутылке водки.
-Тонька! – на ходу кричит он жене. Антонина Львовна одиноко сидит на табуретке, прислонившись спиной к старой яблоне. - Тонька, хватай сумку по больше и пошли со мной в ювелирный!
Но что по поводу «Если завтра война, а?» пишут в Фейсбуке?
Котиков постят, сволочи. Никто не думает об укреплении Южных границ, о внутренней заразе, этой пятой колонне, притаившейся за углом, о дальнем зарубежье, о союзниках (которые страшнее давних привычных врагов могут оказаться в любой момент).
Пытаешься заснуть, но сон не идет. Колышутся от сквозняка занавески, шумит холодильник, рядом тихо посапывает женщина. Что ей, рыжей, снится? Что с ней делать?
Выдержат ее плечи рюкзак со всем необходимым? Вода, запас еды на три дня, пластырь, противозачаточные таблетки, непромокаемый спальник, документы, Библия, саперная лопатка, фонарик...
- Что случилось? – говорит она спросонья. – Который час?
- Шесть, дорогая. Уже шесть без пяти.
Она с легким стоном поворачивается спиной.
Через минуту ты куришь сигарету и смотришь, как огромная сука-доберманша прыгает по двору соседа.
- Серега! - кричишь ты из окна,- вот скажи…
- Чего орешь? – перебивают тебя. – Знаешь, сколько время?
Я спускаюсь во двор. Сосед ждет у забора.
- А вот если завтра война, а?
Лицо Сереги вытягивается.
- Тогда что?
Он смотрит на меня снизу вверх, потом сверху вниз, наклоняет голову в правый бок и в левый.
- Щас, - говорит сосед, уходит в дом, оборачиваясь в дверях.
- Ты сколько весишь?
- Шестьдесят, - отвечаю я.
Красавица-доберманша пытается просунуть морду туда, где заборная сетка отошла от столбика, и укусить меня.
- Дура ты, Керри, дура и есть! Что ты будешь делать, если завтра война?
Сосед возвращается, держа в руках горсть фиолетовых таблеток.
- От тещи остались, - протягивает он мне.
Теща Сереги была женщина тихая, но панически боялась высадки инопланетян. А когда узнала, что у новоиспеченного зятя имеется коллекция оружия, заявила, что желает жить только вместе с молодыми. Счастью Сереги не было предела, но жена его упорно таскала маму по неврологам и психиаторам, и, в конце концов, все-таки выдала замуж за провинциального экстрасенса, купив в приданное дом в ста километрах от Минска.
- А чего так много осталось? – спрашиваю я глядя на таблетки. – Она совсем не принимала?
- Принимала, - говорит Серега, - не боись, принимала. – И он начинает красочно описывать действие и некоторые побочные эффекты.
- Пробовал? – удивляюсь я.
Серега кивает.
- Очень хорошие, - его пальцы держат яркий фиолетовый треугольник. – Сразу космос. Если на твой вес парочку принять, то завтра война может и не наступить.
На часах шесть тридцать шесть, рыжая, конечно, спит.
Война, если и наступит, то только через двадцать два часа.
Нужно все-таки попытаться выспаться!

Хава нагила

Они собрались большой компанией возле мангала. Мужики в майках алкоголичках со своими женами в цветастых платьях, выгоревших на солнце, их дети, похожие друг на друга, чумазые блондины со щербатыми ртами и кавказская овчарка Пальма, милейшее существо с обрезанными ушами и необыкновенно низким басом, от которого трясся сарай, к которому намертво была приварена ее цепь. Шашлыки пахли одуряюще, работать было совершенно не возможно, я спустился на улицу.
- Здоров, - приветствовал Петя из-за забора. Он уже принял «для настроения» и размахивал граненым стаканом, заполненным "мутноватым". Амплитуда была большая, жидкость расплескивалась.
- По какому случаю? – поинтересовался я.
- Вон, - кивнул он на кого-то, - провожаем обратно.
- Понятно.
Было ничего не понятно, но Петя объяснил:
- К себе они едут, на Украину. Хватит им уже у нас.
- В Донецк? – зачем-то предположил я.
- Хер там, - резко ответил Петя и из стакана выплеснулся добрый шот. - В Донецке им уже не нравится. Во Львов.
- О, бля, - удивился я и саркастически подколол, - А бендеровцы?
- Какие бандеровцы? – Петя положил руки на забор. – Все путем! Василю работу предложили экспедитором.
- Не экспедитором, - поправил Василь, который слушал наш разговор, - бригадиром экспедиторов.
- Зайдешь? – предложил Петя.
Я отрицательно покачал головой.
- Жарко. Какое еще пить?
- Ты ж говорил, что доктор прописал, - не отступал он. - Заходи.
Для убедительности Петя поднял стакан над головой, демонстрируя в лучах Солнца прозрачность жидкости.
- Не, - снова замотал головой я, - жарко.
- Есть такая болезнь, от которой выпить рекомендуют? – демонстративно громко спросил Василь.
Женщины притихли, напряглись, некоторые прижали к себе детей.
Стало неуютно.
- Пойду, - тихо сказал я Пете, но он не услышал и залпом влил мутное себе в глотку.
- Так че? – переспросил Василь.
Петя выдохнул и вытер слезящиеся глаза.
- У-у-у! – сказал он, приходя в себя. – Бронепоезд!
Он ударил кулаком в грудь и прислушался. Звук понравился и он поднял с земли бутыль с высоким узким горлышком, совсем как в советских фильмах про махновцев. Налил мутного и протянул стакан.
- Твою брадикардию враз снимет!
- Не, Петя, - отказался я, - Жарко.
- Как, говоришь, болезнь называется? – Василь пристроился рядом с Петей. – А?
- Брадикардия у него, - ответил Петя авторитетно.
- Это головная или чего в суставах? – продолжал допытываться Василь.
- Это… - начал я, но неожиданно выросшая у забора женщина с широким красным лицом схватила Василя за майку.
- Не слушай этого жидка! – запричитала она. И, повернувшись в мою сторону, сделала страшные глаза. – Тикайте отсюдова. Тикайте, Христом богом прошу. Он очень слабохарактерный.
Она повернулась к мужу и продолжила кричать:
- Нет никакой болезни, чтоб ее водкой лечили! Никогда не было!
Василь попытался отмахиваться, схлопотал оплеуху и на нетвердых ногах вернулся к мангалу.
Петя чуть покачиваясь не без интереса смотрел на семейную сцену.
- Хохлы, - констатировал он. – Вот так они Крым просрали.
Я сочувственно вздохнул.
К нам вернулась жена Василя.
- Вы извиняйте, если что, - сказала она и протянула через штакетник руку, сложенную лодочкой. – Меня Лизавета зовут. Я тутэйшая, з Витебску.
Я пожал протянутую руку.
- Очень приятно, - продолжила она. – Очень он увлекающийся, но руки золотые!
Петя авторитетно кивнул.
- Самолет построил з мотоциклетным мотором, – Лизавета посмотрела на Петю и Петя снова кивнул. - Два раза летел…
Я изобразил на лице смесь восхищения и удивления.
- Сгорело усе у Торезе…
Мы замолчали
- Пойду, - сказал я.
- Не зайдешь? – Петя предпринял безуспешную попытку заманить меня. – Там один шампур - чистая говядина…
- Да, - поддержала жена Василя,- может з нами…?
- Не, - сказал я и пошел домой.
Работа не клеилась. Звонили мало знакомые люди, спамеры стучались в личку и предлагали лайкать какое-то безумие.
Я вышел на балкон. Во дворе у Пети мужчины чокались с женщинами, которые, держали стаканы, интеллигентно отставив мизинцы в сторону. Одна из них помахала рукой. Я помахал в ответ.
Лизавета поставила выпивку на стол, вытащила из-под него гармонь, и, специально развернувшись в мою сторону, растянула меха.
- Хава нагила! - понеслось над Петиным двором. - Хава нагила! Хава Нагила!
Дети скармливали Пальме остатками шашлыка, а над поселком нестройный хор печально голосил: «Давайте радоваться! Давайте радоваться и ликовать! Пробудитесь братья! Пробудитесь братья с радостным сердцем!»

(no subject)

Нужна помощь! Онкоцентр, детское отделение..требуется 2 отрицательная группа крови. Помогите хотя бы распространением! Маленькая девочка 5 лет умирает. Ей нужно дожить до операции. Раскидай по друзьям. 60-17-45 детское отделение онкоцентра в Боровлянах.

Жыве Беларусь!


Заказывал в интернет-магазине стиральный парашок, таблетки для посудомойки и еще мелочь. Всё доставили точно, как договаривался. Привезли на этом (см фото) монстре. А еще говорят, что Лукашенко плохой. Но со страной надо действительно что-то делать...

"Надо быть полным идиотом,чтобы считать меня загадкой" *

- Дыхание в норме. Пульс в норме. Систолическое ..., - голос на мгновение замолкает, - систолическое, будем считать, тоже в норме.
Крутой подъём, тяжело и очень темно. Это не шоссе. Больше похоже на колодец или тоннель. Проход широкий, стен не чувствуются. Надо выбраться, обязательно выбраться. Хочется больше воздуха. Яркий пронзительный свет. Плотный, ослепительно белый. Больно. Режет, словно ножом. Закладывает уши. Нестерпимо...
- Он открывал глаза.
- Надо убрать освещение.
Звон разбитого стекла, брызги. Вода? Нет, какое-то липкое. Сироп? Чай? Что-то кричат.
- Ничего страшного, - успокаивает первый голос, - сейчас уберу.
Негромкие звуки, непонятные слова, шуршание. Наверное, сметают осколки.
- Всё вроде, - не очень уверенно сообщает он, - не видно больше стекла. Потом пропылесосят.
- Приглуши освещение, - напоминают ему, - достаточно сто пятьдесят люкс.
Сквозь приоткрытые веки видны настоящие джунгли из пластиковых трубок и разноцветных проводов. Пинцеты, зажимы, пробирки, бинты, тампоны. Бегут жидкости, блестят острые инструменты из нержавеющего металла.
- Нет-нет...
Белоснежная шапочка, большие в половину лица защитные очки с прозрачными желтыми стеклами, повязка, закрывающая рот, передник поверх халата.
- Говорить тоже не надо. Просто моргни два раза, если понял.
Поднимаю и опускаю веки.
- Слышит! - его голос полон ликующих ноток.
Странное с левой пяткой. Словно раскаленное железо прикладывают. Нога непроизвольно дергается.
- И рефлексы присутствуют!
Первый рассматривает график на экране. Длинные пальцы правой руки, задумчиво скребущие подбородок. Чуть склоненная на бок голова. Расстроенное постукивание ногтем по остроконечной кривой.
- Удивительно, - он сверяется с записями в блокноте, - лейкоциты ... гемоглобин... инсулин соответствуют уровню ...
Нарастающее тревожное гудение. Пальцы нервно бегают по клавиатуре. Неожиданно срывается со стула, подбегает к одному из многочисленных металлических блоков и бьёт по корпусу ногой. Звук обрывается на высокой ноте, насосы в прозрачных корпусах тут же принимаются с шумом втягивать и выпускать воздух. Он вытирает лоб. Смотрит невидящим взглядом на картину, где девушка с голубыми волосами пьет чай и возвращается обратно. График становится более пологим. Первый ерошит затылок:
- Но это не синдром Белена. При синдроме Белена прогрессирует поражение оболочек. Здесь не видно никаких признаков ... Нейроглиальные структуры резко изрезаны температурными характеристиками. Это может означать, что ...
Он пытается уложить меня обратно. Мягко, стараясь ничего не повредить, давит на грудь.
Тонкие губы, большой рот. На какое животное он похож?
Дурацкие рукава путаются и мешают сопротивляться. Как всё нелепо. В боку скрипит. Непонятные ощущения.
- Потерпи еще немного, - просит он, - пожалуйста. Совсем чуть-чуть.
- Сколько? - чувствую, как шевелится язык, но слов не слышно.
- Не знаю, - кивок головой в сторону мониторов, - когда показатели стабилизируются.
Он похож на лягушку!
Комната начинает качаться, стены наклоняются, потолок опускается. "Реанимационный набор, немедленно!" Девушка с голубыми волосами уплывает. Веки бессильно смыкаются.

Мягкий неяркий свет, приятные серые стены. Появился букет, нежные белые орхидеи. Исчезли подставки с пробирками и поднос с инструментами.
- Как чувствуешь? - спрашивает он. Взгляд внимательный, сосредоточенный, глаза красные, видимо от недосыпа, - ничего не беспокоит? Голова не кружится?
Нет. Ничего не болит, не зудит, не ноет. Всё в порядке. Два раза опускаю веки.
- Попробуем сесть, - говорит он, осторожно просовывает руку под спину и аккуратно приподнимает меня, - вот так.
Мониторов стало больше. Цветные и черно-белые, что-то двигается, пульсирует, сокращается. Бегут цифры, строятся графики, вырисовываются диаграммы. Трубки сняли. Остались только два толстых провода, тянущихся к стойке с металлическими блоками. Весело мигают индикаторы и попискивают датчики. Прямо под девушкой, пьющей чай.
Точеный носик, милая ямочка на подбородке, голубые глаза, длинные ресницы. Голубые волосы свободно ниспадают на плечи. Легкое белое платье. Маленькие нежные руки держат чашку из тонкого фарфора. Белые носочки и белые туфельки с большой блестящей пряжкой. Пузатый чайник, белый в красные горошины, рядом на белоснежной скатерти "Страдания молодого Вертера". Блюдце, в котором немного малинового джема. Букет ромашек в прозрачной вазе. Утро дышит свежестью.
Длинный рукав, свисающий почти до пола, скрывает мою ладонь. Кто придумал такую одежду?
Первый держит в руках ленту, выползающую из самописца. Края тонких губ заметно выгибаются вверх.
- Все нормально, - улыбается он, - все нормально.
Я смотрю на далёкий потолок.
- Для первого раза достаточно. Теперь понизим нервное возбуждение. Убавим напряжение на два милливольта ...
Девушка с голубыми волосами смотрит на меня. Мы знакомы, но я не могу вспомнить, как её зовут.
Медленно накатывается волна равнодушия, веки постепенно тяжелеют....

Желтые штаны в крупную черную клетку, сухая крепкая ладонь. От него исходит чувство уверенности.
- Давай попробуем пройти.
Сегодня прекрасный день, воздух опьяняет и немного кружится голова.
- Ну, смелее, - ободряет он.
Нога медленно отрывается от пола.
- Прекрасно! - первый даже не пытается скрыть восторг, - твой маленький шаг - огромный шаг всего человечества!
Еще один шаг. Длинные рукава странного одеяния тянутся за мной, словно шлейф новобрачной.
- Сам теперь, - первый убирает руку, - без меня.
Останавливаюсь возле стены и смотрю на девушку, пьющую чай. Машу ей рукой.

Он усаживается на краю кровати:
- Начинай.
Закрываю глаза, делаю глубокий вдох. И...:

- Я шаг шагну - и оглянусь назад.
И ветерок из милого предела
Напутственный ловлю... И ношу тела
Влачу, усталый, дале - рад не рад.

Но вспомню вдруг, каких лишен отрад,
Как долог путь, как смертного удела
Размерен срок, - и вновь бреду несмело,
И вот - стою в слезах, потупя взгляд...**

- Браво! - аплодирует он.
Из его руки на одеяло выпадают металлические кружки, похожие на монеты. Это не деньги.
- Брависсимо! - продолжает восторгаться первый и обращается к кому-то:
- Думаю, что уже ...
- Да, - соглашается невидимка, - можно.
Первый сгребает рассыпанное и наклоняется ко мне за спину.
- Сейчас, минуточку.
Пальцы копошатся в районе левой лопатки. Вжикает застёжка-молния.
- Потерпи. Это не больно.
Мягкие щелчки. Слышу, как он дышит. Думаю, даже высунул кончик языка от напряжения.
- Не шевелись. Вот так...
Последний провод с негромким стуком падает на пол.
- Всё, - торжественно сообщает он, - Ты готов.
Он встаёт рядом. Чуть заметная улыбка. Внимательно смотрит, как я самостоятельно слезаю с кровати.
Девушка с голубыми волосами, знай: я свободен. Она смеётся.


- Хвастайся.
Он значительно ниже первого. Круглый живот, на котором еле сходится белый халат, огромная огненно-рыжая борода, зелёные шаровары и странные туфли с загнутыми к верху носами. Он страдает отдышкой.
- Пожалуйте, сир, - первый карикатурно склоняется и разводит руки.
- Вот ты какой..., - второй садится на корточки и протягивает руку для пожатия. На лбу крупные капли пота.
- Какой? - спрашиваю я с вызовом.
Девушка с голубыми волосами одобрительно смотрит на меня.
Первый быстро отворачивается. Его плечи трясутся.
- У меня для тебя есть кое-что, - продолжает второй. Подходит к большой сумке, которую принёс. На свет появляется белый конус, - это тебе.
Шляпа. Но какая прелестная!
Второй надевает её мне на голову.
- Прекрасно! - говорит он, поправляя резинку на подбородке, - не жмёт?
В руках у него небольшое круглое зеркало в темной оправе.
Белое, словно обсыпанное мукой лицо, черные нарисованные брови, огромное кружевное жабо...
Девушка с голубыми волосами, я тебе нравлюсь?
- Приятно с вами иметь дело, - говорит первый, давая понять, что аудиенция закончена.
- Взаимно, - отвечает второй. Неожиданно наклоняется, бесцеремонно хватает меня и кидает в сумку.
- Как вы смеете!
Но слова застревают в горле и не идут наружу...

Смех, аплодисменты, бравурный марш. Это где-то далеко. А здесь темно и пыльно. Я в воздухе, но не лечу. Что-то удерживает за воротник. Моя прекрасная шляпа съехала совсем на бок и вот-вот упадёт.
Рядом тихо чихают.
- Кто здесь?
Темнота отвечает нежным женским голосом.
- Я...
- Не вижу вас, прелестная незнакомка.
- Мне страшно в этом ми... - раздаётся в ответ, но ужасный грохот заглушает слова.
Шаги приближаются все ближе и ближе, грохот становится непереносимым. Кажется, весь мир трясётся от дикого топота. И неожиданно все замолкает. Явственно слышно шумное дыхание. Оно кажется мне подозрительно знакомым. Узкая полоска яркого света прорезает мрак. В образовавшейся щели мелькает огненная борода.
Да, это мой похититель.
Он протягивает свою огромную ручищу, покрытую редкими рыжими волосами, молча хватает и тащит меня. Рвётся ткань у меня за спиной.
- Дьявол!
Огромные пальцы ощупывают моё несчастное тело. Противно, но я ничего не могу сделать. Остаётся только терпеливо страдать. Поднимаю взгляд и сквозь слёзы вижу прекрасную девушку с голубыми волосами. Она бессильно висит на соседнем гвозде. На прекрасном лице написана мука. Точеные ручки безвольно опущены вдоль белоснежного платья.
- Дырка совсем маленькая, Пьеро, - сообщает он, - зрители далеко и ничего не заметят.
- Мальвина, - обращается рыжебородый мучитель к девушке с голубыми волосами. Она поднимает голову, глаза ярко блестят, - сейчас твой выход, - свободной рукой он снимает её с гвоздя.
- Смотрите у меня! - мохнатые брови грозно съезжают к переносице, черные глаза становятся еще холоднее, в них то и дело проскакивают молнии. Рыжая борода готова в любой момент встать дыбом. Он всем видом даёт понять, что шутить не собирается, - Чтоб работали на всю катушку! - рычит он. Капли слюны летят во все стороны, - с полной отдачей! Вам всё ясно?

** - Франческо Петрарка, пер Вяч. Иванова.

стрелок

Поляков был необъятных размеров, не любил сливочное масло («от него вредно становится, Люся») и у него была одна нога. Протез скрипел, иногда похрустывал, стрелял, я боялся этих звуков. Жена его была стройная черноволосая в меру крикливая женщина. По меркам Беломорского переулка даже тихая.
Я сидел перед окном и смотрел, как Поляков, хромая, шел в магазин. В руках он держал бидон для молока.
Я уже выздоровел, температуры не было, на улицу меня еще не пускали, только во двор.
А на улице было хорошо. Тополя, футбол, голуби на электрических проводах, натянутых между деревянными столбами, дядя Гриша с блестящими металлическими зубами на крыльце, усатая Брета, его дочка («папа идёмте суп обедать»), игроки в домино, громко стучащие костями у них во дворе под цветущей яблоней, Сашка Михайловский, который обещал завтра доказать, что его рогатка лучше…
Я слез с подоконника, подошёл в комнату и сел за письменный стол.
В верхнем ящике лежал продукт самых совершенных технологий минского радиозавода. Правильно выгнутый стальной прут, к которому был накрепко привязан тугой резиновый бинт. Массивная ручка аккуратно обмотанная черной шершавой изолентой. Мама меня баловала. Увидела, как слесарь - в инструментальном цеху работал её приятель, Герой Социалистического Труда – «варганил эту штуку» и попросила такую же для меня.
Пробои тоже были качественными. Маленькие гвоздики зажимались в тиски и аккуратно загибались молотком.
Это было правильное оружие. Пусть Сашка Михайловский утверждает что угодно. Его рогатка была обыкновенной деревяшкой, с тетивой из резинки от старых физкультурных штанов и пяты из кожаного язычка от папиных лыжных ботинок («ты что натворил, засранец!»).
Я достал рогатку, она приятно легла в руку, вставил пробой и посмотрел в открытое окно. Поляков нажал на рычаг водопроводной колонки, которая стояла на углу нашего переулка и улицы с настоящим американским названием «6 линия», и ждал, когда из крана польётся вода. Внутри колонки что-то урчало.
Я представил себе, как мы с Сашкой Михайловским стоим рядом, держим в руках рогатки. На забор надеты две тёмные бутылки, игроки в домино перестают стучать костями и внимательно смотрят в нашу сторону, дядя Гриша привстаёт с крыльца, усатая Берта выглядывает из кухни, моя тетива звенит от напряжения. Римка Верхолевская в голубой пилотке и красном пионерском галстуке даёт отмашку и командует «Огонь, баратея пли!».
К действительности меня вернул вопль Полякова. Он держался рукой за толстый затылок и оглядывался по сторонам. Крышка от бидона катилась по мостовой.
Я так увлекся представлением завтрашних соревнований, что наполовину высунулся в открытое окно.
Грозное выражение лица Полякова тут же сменилось.
- А, - рассмеялся он, - киндер-бэбэла! Хорошо стреляешь!
Я на всякий случай спрятался. Через некоторое время осторожно выглянул.
Поляков домыл крышку от бидона под струёй воды, и, не оборачиваясь, захромал к магазину.
Мне было тревожно. Поляков с моим отцом дружили. Они часто пили коньяк на нашей кухне, говорили о не понятном, и громко спорили. Мне казалось, что они подерутся, как мы с Сашкой Михайловским из-за того кто будет Римке Верхолевской портфель нести после уроков.
- Тише вы, – успокаивала их мама, - тут же ребёнок.
- Ничего еще киндер-бэбэла не понимает, - отвечал Поляков.
- Он уже все понимает, - настаивала мама, прижимая мою голову к себе.
- А ты в его возрасте понимала? – ехидно спрашивал папа.
Я слушал внимательно и, даже когда меня отправляли спать, прислушивался из своей комнаты.
Они говорили про какое-то дело, которое сделали какие-то врачи и про какого-то дядю, которого ругали, называя его рябым и усатым. Еще они говорили о кукурузе и кукурузнике и часто смеялись.
- Мама, - спросил я, - кукурузник – это кто?
Мама сделала большие глаза и посмотрела на папу. Папа сделал вид, что подавился супом и начал притворно кашлять. Меня отправили смотреть телевизор, а из-за закрытой двери кухни доносился мамин крик:
- Ты этого добивался? Этого? Язык твой – враг твой! Хватит того, что отец мой…
И папин бас:
- Жанночка, успокойся. Ничего страшного не случилось! Сейчас другое время...
- Иди ты…
Я обернулся и увидел, что мама выскочила вся красная, побежала в спальню, а папа за ней. Он бросил на меня странный взгляд.
После этого случая папа с Поляковым долго не собирались. Наверное, целый месяц. Но вчера они опять засели на кухне. Меня отправили спать и закрыли дверь. Они говорили тихо, я не прислушивался и читал «Последний из могикан».
Сейчас я сидел под подоконником, и переживал: расскажет Поляков родителям или нет. У меня немного дрожали ноги. Я еще раз осторожно выглянул на улицу - Полякова уже не было видно - и на цыпочках побежал к себе в комнату, на всякий случай положил рогатку не в стол, а под подушку. Взял «Последний из Могикан» и принялся читать. Вскоре буквы перестали плясать и я успокоился.
Через час я отложил книгу и побежал во двор. Туалет, похожий на деревянный пенал, находился за сараем. Мне там не нравилось. Особенно зимой. Но сейчас все вокруг было в гигантских лопухах, сквозь которые я пробирался, словно индеец, выслеживающий передовой отряд бледнолицых. Я так увлекся, высматривая среди огромных листьев синие французские мундиры, что чуть не описался.
На обратном пути меня ожидал сюрприз. Поляков сидел перед входом в дом на табуретке. Он был в белой майке, еле прикрывающей необъятное пузо. Через ткань во все стороны пробивались жесткие черные волосы. В руках у него была папироса, рядом лежала пачка «Казбека». Я увидел на плече синюю татуировку. Самолёт и половина солнца, от которого шли тонкие синие лучики. И цифры. 1957. Это год, догадался я.
- А, - улыбнулся Поляков, - киндер-бэбэла.
Я хлюпнул носом.
- Больше не буду…
Поляков рассмеялся.
- Конечно, не будешь, - согласился он. Протез громко хрустнул, я поёжился, - постой здесь.
Он ушёл в к себе в квартиру. Я покорно остался ждать.
Поляков вернулся с ружьём, точно таким же, из которого стреляли за деньги в старом переделанном в тир автобусе возле магазина. У меня загорелись глаза. Поляков вытащил из кармана щипцы и металлический стержень, от которого принялся откусывать маленькие кусочки.
- Это свинец, - сказал он, увидев, что мои глаза стали еще больше.
Он засунул самодельную пульку в ствол. Она точно подходила по размеру.
- Держи, - Поляков протянул мне ружьё, - это тебе не пробоями баловаться.
Ружьё было тяжелым, я положил ствол на перила и вопросительно посмотрел на Полякова.
- Давай, - Поляков кивнул.
Рыжий кот, осторожно крался по карнизу соседнего барака. Я зажмурил левый глаз, зачем-то прищурил правый и резко нажал на курок. В плечо ударила легкая отдача, раздался звон разбитого стекла и вопль дяди Гриши:
- Мишугинэм!
- Ой, - сказал Поляков и выпустил струю дыма.
Через секунду кепка дяди Гриши торчала над нашей калиткой.
- А доктэр зол дих дарфн! - кричал дяди Гриша в ярости, пытаясь дрожащими руками нащупать крючок, закрывавший калитку. Он всегда так кричал, когда сильно на кого-то злился. Папа говорил, что это значило «Чтоб тебя позвал к себе врач». А еще он кричал на мужа своей усатой дочери Берты «а мэшугенэм зол мэн ойсмэкн ун дих арайншрайбм *». Я повторил эти слова однажды на кухне и тут же получил увесистый подзатыльник.
- Мишугэнем! - дядя Гриша, наконец, поборол калитку, в два прыжка оказался возле нас и попытался схватить меня за ухо, - чему ребенка учишь?
Я спрятался за Полякова.
- Спокойно, - Поляков невозмутимо продолжал сидеть на табуретке.
- Чтоб у тебя была сладкая смерть! - изо рта дяди Гриши во все стороны летела слюна, - чтоб тебя раздавил грузовик с сахаром!
Он попытался обойти Полякова справа, я кинулся влево. Дядя Гриша не отступал. Я крепко прижал ружье к своей груди, и мы сделали несколько кругов вокруг табуретки.
- Ша! - громко крикнул Поляков.
- «Ша»? – дядя Гриша схватился за грудь. Он шумно дышал ртом, его возмущению не было предела, - посмотрите на него: "Ша"!
- Что ты от мальчишки хочешь? Это же совсем киндер-бэбэла.
- Ты - ДОСААФ? – не унимался дядя Гриша.
- Ну, да, - неожиданно согласился Поляков и в свою очередь спросил:
– А если завтра погром?
Дядя Гриша, приготовившийся опять кинуться в погоню, удивленно захлопал глазами. Металлические зубы блеснули на солнце, но он так и остался стоять с открытым ртом, словно собрался откусить что-то очень большое. Он не двигался, потом молча пошёл обратно к себе.
- Стекло - чепуха, - дядя Гриша обернулся возле калитки, - чердачное окно - чепуха, - повторил он еще раз.
Я смотрел на Полякова. Он молча продолжал выдыхать папиросный дым.
Вечером Люся призналась, что всё время добавляла в манную кашу сливочное масло. Поляков был в ярости, обещал её убить и развестись.
На кухне было слышно, как они ругаются. Папа посмеивался.
- Это погром? - спросил я.
Папа прекратил улыбаться.
- Нет, - ответил он сухо.
- А что тогда погром?
- Ну вот, - мама оторвалась от плиты и всплеснула руками, - вот. В начале кукурузник, теперь погром.
- Ну, Жанночка, - начал папа примирительным тоном.
- У всех дети, как дети, у нас – чёрт-те что растёт… Права была моя мама….
Она повернулась ко мне.
- Ты что стоишь здесь, оболтус? Через пять минут, чтоб спал. Горе моё…
Я лежал в кровати, держал в руках рогатку и представлял, как отражаю погром. Французы в синих камзолах атакуют, я, Чингачкуг, Ункас и Сашка Михайловский отстреливаемся из ружей. Римка Верхолевская готовит заряды. Белая рубашка, красный пионерский галстук и синяя пилотка. «Огонь, батарея пли!» – командует она.
Я даже не почувствовал, как мама поправила одеяло, забрала рогатку и спрятала её в верхний ящик стола…

*Чтоб сумасшедшего выписали, а тебя положили на его место

(no subject)

Dirty дал ссылку на пацана совсем без мозгов, типичную руССкую свинью, которой бы пьяной валяться в своем зассаном подъезде, так он пишет в интернете. Впрочем руССкие свиньи - раковая опухоль на теле многострадального русского народа, доведшая именно этот народ до такого плачевного состояния, что его никто не уважает, это и хер с ним - какого черта надо уважать свинство? - так их еще и не боятся. И даже не сорбираются.
Истину говорю. Видите, как Его Превосходительство их посылает сколько времени, а они ничего с его поцелуями сделать не могут.
Но дело не в этом и вовсе не в том, что им бы пьяными валяться, а они возомнили себя империей. И даже не в том, что их не уважают даже внутри собственной страны, они делают всё, чтобы их не уважали как можно дальше от их границ. Я уже не говорю об Украине или Грузии. Швейцария, например.
Да, так к чему я.
Collapse )