Category: игры

Category was added automatically. Read all entries about "игры".

(no subject)

стрелок

Поляков был необъятных размеров, не любил сливочное масло («от него вредно становится, Люся») и у него была одна нога. Протез скрипел, иногда похрустывал, стрелял, я боялся этих звуков. Жена его была стройная черноволосая в меру крикливая женщина. По меркам Беломорского переулка даже тихая.
Я сидел перед окном и смотрел, как Поляков, хромая, шел в магазин. В руках он держал бидон для молока.
Я уже выздоровел, температуры не было, на улицу меня еще не пускали, только во двор.
А на улице было хорошо. Тополя, футбол, голуби на электрических проводах, натянутых между деревянными столбами, дядя Гриша с блестящими металлическими зубами на крыльце, усатая Брета, его дочка («папа идёмте суп обедать»), игроки в домино, громко стучащие костями у них во дворе под цветущей яблоней, Сашка Михайловский, который обещал завтра доказать, что его рогатка лучше…
Я слез с подоконника, подошёл в комнату и сел за письменный стол.
В верхнем ящике лежал продукт самых совершенных технологий минского радиозавода. Правильно выгнутый стальной прут, к которому был накрепко привязан тугой резиновый бинт. Массивная ручка аккуратно обмотанная черной шершавой изолентой. Мама меня баловала. Увидела, как слесарь - в инструментальном цеху работал её приятель, Герой Социалистического Труда – «варганил эту штуку» и попросила такую же для меня.
Пробои тоже были качественными. Маленькие гвоздики зажимались в тиски и аккуратно загибались молотком.
Это было правильное оружие. Пусть Сашка Михайловский утверждает что угодно. Его рогатка была обыкновенной деревяшкой, с тетивой из резинки от старых физкультурных штанов и пяты из кожаного язычка от папиных лыжных ботинок («ты что натворил, засранец!»).
Я достал рогатку, она приятно легла в руку, вставил пробой и посмотрел в открытое окно. Поляков нажал на рычаг водопроводной колонки, которая стояла на углу нашего переулка и улицы с настоящим американским названием «6 линия», и ждал, когда из крана польётся вода. Внутри колонки что-то урчало.
Я представил себе, как мы с Сашкой Михайловским стоим рядом, держим в руках рогатки. На забор надеты две тёмные бутылки, игроки в домино перестают стучать костями и внимательно смотрят в нашу сторону, дядя Гриша привстаёт с крыльца, усатая Берта выглядывает из кухни, моя тетива звенит от напряжения. Римка Верхолевская в голубой пилотке и красном пионерском галстуке даёт отмашку и командует «Огонь, баратея пли!».
К действительности меня вернул вопль Полякова. Он держался рукой за толстый затылок и оглядывался по сторонам. Крышка от бидона катилась по мостовой.
Я так увлекся представлением завтрашних соревнований, что наполовину высунулся в открытое окно.
Грозное выражение лица Полякова тут же сменилось.
- А, - рассмеялся он, - киндер-бэбэла! Хорошо стреляешь!
Я на всякий случай спрятался. Через некоторое время осторожно выглянул.
Поляков домыл крышку от бидона под струёй воды, и, не оборачиваясь, захромал к магазину.
Мне было тревожно. Поляков с моим отцом дружили. Они часто пили коньяк на нашей кухне, говорили о не понятном, и громко спорили. Мне казалось, что они подерутся, как мы с Сашкой Михайловским из-за того кто будет Римке Верхолевской портфель нести после уроков.
- Тише вы, – успокаивала их мама, - тут же ребёнок.
- Ничего еще киндер-бэбэла не понимает, - отвечал Поляков.
- Он уже все понимает, - настаивала мама, прижимая мою голову к себе.
- А ты в его возрасте понимала? – ехидно спрашивал папа.
Я слушал внимательно и, даже когда меня отправляли спать, прислушивался из своей комнаты.
Они говорили про какое-то дело, которое сделали какие-то врачи и про какого-то дядю, которого ругали, называя его рябым и усатым. Еще они говорили о кукурузе и кукурузнике и часто смеялись.
- Мама, - спросил я, - кукурузник – это кто?
Мама сделала большие глаза и посмотрела на папу. Папа сделал вид, что подавился супом и начал притворно кашлять. Меня отправили смотреть телевизор, а из-за закрытой двери кухни доносился мамин крик:
- Ты этого добивался? Этого? Язык твой – враг твой! Хватит того, что отец мой…
И папин бас:
- Жанночка, успокойся. Ничего страшного не случилось! Сейчас другое время...
- Иди ты…
Я обернулся и увидел, что мама выскочила вся красная, побежала в спальню, а папа за ней. Он бросил на меня странный взгляд.
После этого случая папа с Поляковым долго не собирались. Наверное, целый месяц. Но вчера они опять засели на кухне. Меня отправили спать и закрыли дверь. Они говорили тихо, я не прислушивался и читал «Последний из могикан».
Сейчас я сидел под подоконником, и переживал: расскажет Поляков родителям или нет. У меня немного дрожали ноги. Я еще раз осторожно выглянул на улицу - Полякова уже не было видно - и на цыпочках побежал к себе в комнату, на всякий случай положил рогатку не в стол, а под подушку. Взял «Последний из Могикан» и принялся читать. Вскоре буквы перестали плясать и я успокоился.
Через час я отложил книгу и побежал во двор. Туалет, похожий на деревянный пенал, находился за сараем. Мне там не нравилось. Особенно зимой. Но сейчас все вокруг было в гигантских лопухах, сквозь которые я пробирался, словно индеец, выслеживающий передовой отряд бледнолицых. Я так увлекся, высматривая среди огромных листьев синие французские мундиры, что чуть не описался.
На обратном пути меня ожидал сюрприз. Поляков сидел перед входом в дом на табуретке. Он был в белой майке, еле прикрывающей необъятное пузо. Через ткань во все стороны пробивались жесткие черные волосы. В руках у него была папироса, рядом лежала пачка «Казбека». Я увидел на плече синюю татуировку. Самолёт и половина солнца, от которого шли тонкие синие лучики. И цифры. 1957. Это год, догадался я.
- А, - улыбнулся Поляков, - киндер-бэбэла.
Я хлюпнул носом.
- Больше не буду…
Поляков рассмеялся.
- Конечно, не будешь, - согласился он. Протез громко хрустнул, я поёжился, - постой здесь.
Он ушёл в к себе в квартиру. Я покорно остался ждать.
Поляков вернулся с ружьём, точно таким же, из которого стреляли за деньги в старом переделанном в тир автобусе возле магазина. У меня загорелись глаза. Поляков вытащил из кармана щипцы и металлический стержень, от которого принялся откусывать маленькие кусочки.
- Это свинец, - сказал он, увидев, что мои глаза стали еще больше.
Он засунул самодельную пульку в ствол. Она точно подходила по размеру.
- Держи, - Поляков протянул мне ружьё, - это тебе не пробоями баловаться.
Ружьё было тяжелым, я положил ствол на перила и вопросительно посмотрел на Полякова.
- Давай, - Поляков кивнул.
Рыжий кот, осторожно крался по карнизу соседнего барака. Я зажмурил левый глаз, зачем-то прищурил правый и резко нажал на курок. В плечо ударила легкая отдача, раздался звон разбитого стекла и вопль дяди Гриши:
- Мишугинэм!
- Ой, - сказал Поляков и выпустил струю дыма.
Через секунду кепка дяди Гриши торчала над нашей калиткой.
- А доктэр зол дих дарфн! - кричал дяди Гриша в ярости, пытаясь дрожащими руками нащупать крючок, закрывавший калитку. Он всегда так кричал, когда сильно на кого-то злился. Папа говорил, что это значило «Чтоб тебя позвал к себе врач». А еще он кричал на мужа своей усатой дочери Берты «а мэшугенэм зол мэн ойсмэкн ун дих арайншрайбм *». Я повторил эти слова однажды на кухне и тут же получил увесистый подзатыльник.
- Мишугэнем! - дядя Гриша, наконец, поборол калитку, в два прыжка оказался возле нас и попытался схватить меня за ухо, - чему ребенка учишь?
Я спрятался за Полякова.
- Спокойно, - Поляков невозмутимо продолжал сидеть на табуретке.
- Чтоб у тебя была сладкая смерть! - изо рта дяди Гриши во все стороны летела слюна, - чтоб тебя раздавил грузовик с сахаром!
Он попытался обойти Полякова справа, я кинулся влево. Дядя Гриша не отступал. Я крепко прижал ружье к своей груди, и мы сделали несколько кругов вокруг табуретки.
- Ша! - громко крикнул Поляков.
- «Ша»? – дядя Гриша схватился за грудь. Он шумно дышал ртом, его возмущению не было предела, - посмотрите на него: "Ша"!
- Что ты от мальчишки хочешь? Это же совсем киндер-бэбэла.
- Ты - ДОСААФ? – не унимался дядя Гриша.
- Ну, да, - неожиданно согласился Поляков и в свою очередь спросил:
– А если завтра погром?
Дядя Гриша, приготовившийся опять кинуться в погоню, удивленно захлопал глазами. Металлические зубы блеснули на солнце, но он так и остался стоять с открытым ртом, словно собрался откусить что-то очень большое. Он не двигался, потом молча пошёл обратно к себе.
- Стекло - чепуха, - дядя Гриша обернулся возле калитки, - чердачное окно - чепуха, - повторил он еще раз.
Я смотрел на Полякова. Он молча продолжал выдыхать папиросный дым.
Вечером Люся призналась, что всё время добавляла в манную кашу сливочное масло. Поляков был в ярости, обещал её убить и развестись.
На кухне было слышно, как они ругаются. Папа посмеивался.
- Это погром? - спросил я.
Папа прекратил улыбаться.
- Нет, - ответил он сухо.
- А что тогда погром?
- Ну вот, - мама оторвалась от плиты и всплеснула руками, - вот. В начале кукурузник, теперь погром.
- Ну, Жанночка, - начал папа примирительным тоном.
- У всех дети, как дети, у нас – чёрт-те что растёт… Права была моя мама….
Она повернулась ко мне.
- Ты что стоишь здесь, оболтус? Через пять минут, чтоб спал. Горе моё…
Я лежал в кровати, держал в руках рогатку и представлял, как отражаю погром. Французы в синих камзолах атакуют, я, Чингачкуг, Ункас и Сашка Михайловский отстреливаемся из ружей. Римка Верхолевская готовит заряды. Белая рубашка, красный пионерский галстук и синяя пилотка. «Огонь, батарея пли!» – командует она.
Я даже не почувствовал, как мама поправила одеяло, забрала рогатку и спрятала её в верхний ящик стола…

*Чтоб сумасшедшего выписали, а тебя положили на его место