Евгений Липkович (lipkovichea) wrote,
Евгений Липkович
lipkovichea

Магазин "Лакомка".

Что хорошо помню про «Лакомку» - это двух человек, обитавших при магазине: Володю, который ходил в парадном офицерском кителе без знаков отличия, в фуражке без кокарды, с потертым портфелем в руке и сухонькую женщину без возраста в сером плаще и темном, бурачного цвета платке, повязанном на маленькую голову.
Про Володю ходили разные легенды. Одни говорили, что он полковник, был в плену, и психика не выдержала, другие - что полицай, отсидел после войны. Не знаю, что правда, но Володя ловко изображал немецкий концлагерь. Делал это в лицах, в звуках, отдавал команды на немецком языке имитируя репродуктор, что-то приказывал часовым на сторожевых вышках, гудел как настоящий оркестр с тарелками и барабанами, даже лаял, как овчарка. Глаза у Володи в этот момент были совершенно пустые и ничего не выражали, словно проигрывал он пластинку, которая крутилась у него глубоко внутри.
В «Лакомке» Володя пил кофе с молоком, чудовищно сладкий напиток, слабо пахнущий кофе, готовившийся в специальных металлических бочках из разведенной водой рогачевской сгущенки «Кофе с молоком». Он подавался в граненых стаканах, его надо было выбивать в кассе у Светы, одинокой блондинки страшно хотевшей третий раз замуж.
Света умирала из-за Сени, лабуха-гармониста, все время мотавшегося на свадьбы. Она была старше лет на десять, и вцепилась в него, как клещ. Союз этот казался странен. Сеня никак не был ботаном, наоборот, высокий красавец, обладавший богатым насыщенным языком, разбавленным идишизмами. «Жизнь человек живет один раз, - они обнималось со Светой во дворе «Лакомки», – и ее надо прожить с женщиной, за которую никогда не будет стыдно. – Света счастливо закатывала глаза, и Сеня в этот момент щипал ее за задницу. «Тохес!» – назидательно говорил он, когда Света взвизгивала и подпрыгивала на скамейке.
Из-за специфики работы, он был занят по выходным, Света страдала и жаловалась, что «Сенечка опять уехал и будет поздно».
Я сочувственно пожимал плечами.
- Тебе кофе? – спрашивала Света. Я уже собрался кивнуть, как вдруг женщина, стоявшая возле кассы, на которую раньше не обращал внимания, вытянула шею:
- Надо вас всех бить!
- Вы это мне? – удивился я.
- Вас всех мало били. Поэтому вы такие.
- Мы? – я все еще думал, что она меня имеет за кого-то другого.
- Ужасные, нечеловеческие люди. Лентяи. Выродки. Алкоголики. Бездельники…
- Вы чего хотите? – спросил я и посмотрел на Свету, ища поддержки. Света сделала большие глаза, которые можно было истолковать как угодно: это страшный человек, сотрудница отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности (ОБХСС); это моя дальняя родственница, не обращай внимания; это член партии с 1870 года…
- Больно ты прыток, - сказала женщина и попыталась схватить меня за рукав. – А ну-ка пошли со мной!
- Зачем это? – удивился я, но на всякий случай испугался.
- Затем, что не любишь Родину и шпион. Надо тебя в органы на проверку немедленно.
- Света,- взвизгнул я, - что это такое?
Кассирша приподнялась из-за аппарата и повернулась к общественнице.
- Ивановна,- сказала она тихо, но твердо, - сколько раз просили уже, чтобы к покупателям не приставала?
- А может и тебя на проверку? – сказала женщина и нервным движением запихнула седую прядь под бурачный платок. – Ты с жидом шашни водишь, надо проверить на классовую чистоту!
- Что? – взвилась Света. – Ты на кого… ? А ну пошла отсюда, дура психическая! Ведьма старая!
- Ты как с заслуженным человеком разговариваешь, а? – заорала на нее женщина, глаза ее запылали фанатичным огнем. – Ты знаешь, кто у меня дед? У меня дед Карл Маркс! Да я тебя в порошок…Да я тебя сейчас сама голыми руками…
Очередь за мной притихла.
- Марина Васильевна! – закричала Света в сторону отдела тортов,- Марина Васильевна, вызывайте «скорую», у Ивановны снова началось!
Не знаю, что «началось», но как только внучка Карла Маркса услышала про скорую, сразу припустила из магазина, выскочила на проспект и скрылась в толпе.
Потом видел эту женщину много раз. Она одиноко стояла в углу, никого не трогала. Вокруг, за высокими стояками на металлических ножках народ пил кофе и жевал пирожные, бизе, «картошку», бисквиты.
Сейчас я не ем сладкое, но грустно мне совсем не поэтому…
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments