April 29th, 2009

(no subject)

"Тарас Бульба" - плохое кино. Тема ебли не раскрыта, антисемитизм политкорректный, баталии малобюджетные.

французский язык

это надо читать вслух.

Я к французскому языку и Франции ничего не имею. Прекрасная страна, прекрасный язык, древняя культура. Они не виноваты.
Директриса двадцатой школы, уверенная себе пышная холёная блондинка, устроила показательный урок. Она была замужем за дипломатом, много чего позволяла. Собрала нас, первоклашек, тыкала в предметы и части тела и странно их обзывала. Ле табле - стол. Ля фонетр - окно. Было душно, девочки шушукались, Римке Верхолевской сделалось дурно.
- Вот какой замечательный язык, - закончила директриса,- вам понравилось?
Конечно, понравилось. От неё хорошо пахло.
Через год свалила вслед за своим мужем куда-то в Латинскую Америку, на шабашку. Вроде в Аргентину. Я воспринял это за настоящее предательство.
А вот уже третий класс, окно, в которое видны грядки засеянные морковкой, сирень, куст посадили в день моего рождения, стол, борщ, чашка с компотом, фиолетовая обложка. Истории про компрачикосов отлично заходили во время обеда.
А Мопассан! От меня его не прятали, но сильно не приветствовали, чтобы его читал. А Жюля Верна читал всё, до чего мог дотянуться.
У моего соседа папа был полковником, пузатым интеллигентом, страстным книжником. Такие, оказывается, существовали. У них была такая библиотека…. потрясающая! Я такого нигде не видел, ни у кого. Полки, полки, полки…
Книги они никому не давали, я у них крал. Потом возвращал на место и крал следующую. Яшка, сын, знал, но молчал. У них было то Жюля Верна, чего мои родители не могли найти в нашей районной библиотеке и в заводской. Но когда это обнаружилось, то меня уже пёрло от научной фантастики. Серия в мягкой обложке издательства «Мир». Англо-американцы. Их было легче прятать в штанах.
Осознано ненавидеть французский я начал где-то в восьмом классе.
Вера Петровна, училка, таскала на урок собой магнитофон «Комету», огромное тяжеленное чудовище. Бобины, шипение, рвущаяся лента, спирт для чистки головок.
Она щелкала тумблером и магнитофон её скрипучим голосом спрашивал:
- Aujourd'hui belle journée, vous ne pensez pas? (Сегодня прекрасный день, неправда ли?)
За окном – середина октября, в школе холодно, еще не включили отопление, она сидит, накинув пальто на плечи, ежится.
- Oui, aujourd'hui, une belle journée (Да, сегодня прекрасный день.)
Передовые методы с использованием современных технологических средств обучения.
Мне не нравился их шансон. Сальваторе Адамо, Джо Дассен, Далида. Всё такое хриплое, грассирующее.
Они произносили букву «р», словно издевались над бабушкой Римки Верхолевской. Она так говорила.
Правда, у них были свои достоинства. Адамо очень нравился девушкам. Особенно про розы. Если не устраивать обструкцию, можно было нарваться на поцелуй. Горячий шоколад, разговоры про Франсуазу Саган, белые гольфы, первая сигарета…. Немного солнца в холодной воде.
Джо Дассен двинул вперёд эстраду на целое поколение, родив сонм подражателей. Они тоже вкрадчиво, по-приятельски спрашивали «как дела?» и давали прикурить в трудную минуту. Далида была ни на кого непохожа. Она бешено крутила задницей и гнала речитатив с темпераментом торговки семечками. Потом, правда, выяснилось, что она итальянка.
От французской эстрады осталось стойкое впечатление, что все шансонье были членами КПСС (Далида тайно проникла в партию, чтобы развалить её изнутри), а девственница Мирей Матье – даже кандидатом в члены политбюро.
Она давала концерт в Большом Кремлевском Дворце Съездов - что-то невероятное. Там обычно прыгали казаки вперемежку с «Лебединым озером», а тут она. Гранитный вождь мирового пролетариата в фойе, тяжеленный занавес, симфонический оркестр, тревожное волнующее освещение, металлический голос диктора:
- Выступает лауреат Ленинской премии за укрепление дружбы между народами, лауреат государственной премии, заслуженный деятель искусств Марийской Республики, почетный гражданин города Ивацевичи, большой друг нашей страны! Ура!
Она пела про Grand Octobre (Великий Октябрь) и про Révolution (Революция). На чистом французском языке. Сцену завалили букетами, корзинами цветов. Ожидалось, что лично Леонид Ильич Брежнев выйдет одарить поцелуем. Концерт окончился, бурные и продолжительные, не стихающие аплодисменты, крики «Браво!», чувство глубокого удовлетворения…. К разочарованию занавес опустился, оставив за собой что-то недопетое.
Я предпочитал рок-н-ролл.
А еще была Алёна, которая вышла замуж за француза и уехала. Она была очень красивой. Не резкой гламурной красотой, а то, что называется булочка. Нежнейшие взбитые сливки с клубникой. Она там чуть не развелась, я уже было воспрянул духом, но нет. Всё наладилось.
Осталось добавить, что самое интересное про французский оказывалось англо-американским. «Французский связной» (ах, как я понимал Джина Хэкмена в Марселе!) и «Женщина французского лейтенанта».
Вот и всё. Я пробовал гусиную печонку, пил бужоле, ел улиток, лягушачьи лапки, но никогда не был во Франции. Считаю, что во всём виновата директриса двадцатой школы. С неё все началось.